Мерзкая собака

      С девушками у Зосимова не складывалось. Он был единственным из нашей компании, образовавшейся года четыре назад, у кого с личной жизнью было глухо все это время. Что в ней происходило у Зосимова до того, как мы с ним познакомились — никто не знал. На прямые вопросы он отвечал уклончиво, а чаще поднимал вой о том, как отвратительны современные девушки.       Нравились Зосимову, видимо, только очень красивые. Например те, что западали на Никиту Панфилова. Никита не отличался постоянством, был немного подонковат, смазлив, хорошо шутил и всем этим очень располагал к себе противоположный пол. То и дело он приводил новую печальную воздыхательницу к нам в компанию. Все они принадлежали приблизительно к одному типу — носившему на лице отпечаток надменности по отношению к окружающим. Это не мешало им волочиться за Никитой и часто терпеть не самые его красивые выходки. Оттого они словно лишь больше укреплялись в образе недоступных, душевно страдающих дев, сносивших несправедливые удары судьбы в виде Никитиной безалаберности.       Зосимов их ненавидел. Можно было понять, что скоро начнется, задолго до назревающего скандала. Сначала Зосимов затыкался. Он угрюмо молчал час или два. Копил желчь. Потом из его угла, куда он прятался на время, доносилось какое-нибудь неприятное абстрактное высказывание, пока еще не оскорбляющее никого лично. Но все мы, кто хорошо его знал, понимали: дело плохо. Я в душе закипал. Сколько бы раз Зосимов ни проворачивал этот номер, никак у меня не получалось остаться к нему равнодушным. Ваня Маркелов неоднократно пытался с Зосимовым на эту тему поговорить, и один раз они даже подрались. С тех пор холод между Зосимовым и Ваней так и не прошел до конца. Я не лез. Хотя и решительно не одобрял зосимовской ненависти.       После неприятных общих высказываний Зосимов обычно переходил резко на личности без всякой логической связи.       — Вот ты, Лена, к примеру, — обращался он к девушке Никиты.       Он влезал посреди разговора, ничто его не смущало. Лена, Маша или еще какая-нибудь девушка замирала, поворачивалась к Зосимову. Она-то еще не знала, чего ожидать. И в такие моменты кто-нибудь из нас, хорошо осведомленных, просил Зосимова отвалить. Он как будто бы ждал этого и, уже не обращая внимания на Лену, Машу, еще кого-то, вываливал все то дерьмо, что думал о современных девушках, не стесняясь.       Мы слышали этот текст уже множество раз. Если вкратце — Зосимов считал «баб» (он употреблял только слово «баба», никак иначе) продажными, глупыми, меркантильными и лишенными всякого духовного естества блядьми. Он был, очевидно, обижен и считал отчего-то, что ему по праву рождения все должны и что баба — существо второго сорта, которое обязано знать свое место.       Никита мало вступался за своих девушек, если Зосимов расходился. Его почему-то подобные представления веселили. Девушки его оскорблялись и были глубоко задеты его равнодушием, но оно лишь сильнее привязывало их к Никите, вопреки всякой логике. Может, он об этом догадывался, оттого ничего не пытался менять. Может, нет. Я не знал. С Зосимовым сцеплялся всегда кто-то другой, а чаще несколько человек разом. Марина, девушка Вани, считала Зосимова уродом, но при этом относилась к этому его уродству с сочувствием, словно бы он был инвалидом, и оттого иногда доставалось и ей. Но перед ней Зосимов почему-то потом всегда извинялся.       Версий о причинах зосимовской ненависти в нашей компании ходило две. Одна была скучно-унылая, другая романтическая, которой придерживались более расположенные к Зосимову люди. Унылая состояла в том, что Зосимов в свои двадцать пять все еще оставался девственником и оттого так не любил женский род. Исправлять это положение, если оно было верно, он, похоже, никак не пытался. Самые теплые чувства он питал почему-то к Ире, с которой мы официально были парой уже четвертый год. Иногда они о чем-то тихо болтали, никогда Зосимов не позволял себе в ее адрес ни одного грубого слова. С другими дела обстояли хуже. Зосимов был угрюм, желчен и неприветлив с незнакомыми, а на своих часто смотрел с легким презрением.       Вторая версия рассказывала о печальной школьной или студенческой любви. О том, что существовала некогда девушка, которую Зосимов-еще-вменяемый-человек полюбил, но она его изуродовала, превратив в то чудовище, которое и стало впоследствии нашим другом. И то, и другое было вполне вероятно, но, как я потом выяснил, никто из нас не был прав. Зосимовский секрет был совсем о другом. И я бы так и остался в неведении, если бы только ему не пришло в голову однажды вывернуть наружу мой собственный.       Зосимов обронил это походя, будто случайно, давая понять, что в курсе уже достаточно долгое время.       — А как ты?.. — Мне было очень неприятно.       — Ира, — коротко ответил он и ушел со стаканами пива от барной стойки к остальным.       Я остался стоять в растерянности. Написал Ире СМС с вопросом, что происходит. В тот момент я понятия не имел о зосимовских намерениях. Он легко мог бы всем разболтать. Вот прямо сейчас, сидя рядом с Мариной, мог бы открыть рот и все выложить.       Мне было страшно возвращаться к ребятам. Я подойду, они все притихнут, обернувшись на меня, как в кошмарном сне. И кто-нибудь скажет:       — Паша, так ты, оказывается, пидорас?       Пара поддатых девушек оттеснили меня от барной стойки. Пришла СМС от Иры — суматошная, с кучей плачущих смайликов. Ира просила прощения. Оказалось, несколько месяцев назад Зосимов застукал ее с девушкой, и Ире пришлось с ним объясняться. Зосимов почему-то просил ничего не рассказывать мне, и Ира послушалась взамен на сохранность нашего с ней секрета.       Мы уже третий год жили вместе, снимали квартиру. И третий год Ира встречалась с Дашей. Наш союз был невероятно эффективен, потому что все были уверены, что мы с Ирой пара. Ее родители, мои родители, наши общие с ней друзья. И только друзья Даши знали, как все обстоит в реальности. Ира была по-настоящему классной. Делать вид, что мы вместе, не составляло никакого труда. Нравься мне девушки, а ей парни, мы бы непременно уже поженились.       «Он не выдаст», — написала Ира, и только после этого я смог вернуться ко всем.       С того дня я мучился бесчисленным количеством «почему?». Почему Ира Зосимову верила? Почему он молчал? Почему намекнул мне, что в курсе, только сейчас? И зачем? Я приглядывался к Зосимову, всякий раз напрягаясь, когда мы встречались. А он будто не замечал. Он почти меня игнорировал.       В конце концов я дожал Иру, и она раскололась.       — Да он просто из наших потому что, — сказала она.       — Чего?       Я не мог просто так в это поверить. Зосимов. Этот блядский Зосимов, который был настолько неравнодушен к девушкам, что их ненавидел. И тут в голове у меня все сложилось. Он особенно не любил не всех девушек, а только конкретных.       — Ты влюблен в Панфилова, да?       Я спросил его об этом в лоб. Немного из мести за то, как он в прошлый раз огорошил меня. Зосимов вскипел и сжал челюсти, но послал меня на хуй тихо, не стал орать. Он при этом даже не смотрел в мою сторону, и я разозлился.       — Я так и знал, что она тебе распиздит, — покачал Зосимов головой с таким видом, словно разочаровался во всем человечестве.       Снова.       — Это нечестно. Она моя девушка вообще-то.       — Кому ты гонишь вот, а? У твоей бабы у самой баба. С вот такенными, — он показал на себе, — сиськами.       В этот раз на хуй послал его уже я.       Мы долго не разговаривали после того случая. Вряд ли это кто-то заметил. А если и заметил, то не придал никакого значения. Зосимов часто наступал на хвост то одному, то другому. Из всей нашей компании он был самым склочным, но при этом никто никогда не предлагал от Зосимова избавиться, хоть он и доставлял нам много проблем. Что-то в нем было, что все же позволяло мириться с дурным характером и порой омерзительным поведением. Базово Зосимов все-таки был хорошим человеком. Но я понял это только впоследствии, не без долгих Ириных увещеваний.       — Ну в смысле хороший, Ир?       Зосимов в своем открывшемся виде начал выводить меня из себя по-новому.       — Просто он это… такой, знаешь, потерянный, что ли?       — Так хрен ли, раз такой потерянный, постоянно на нормальных людей гнать? Потерянный… — повторил я. — Ты вообще точно про него говоришь?       — Да нормальный он, — вклинилась Даша, сунувшись к нам с Ирой на кухню.       — А ты откуда знаешь?       — Общаемся иногда, — пожала она равнодушно плечами.       — В смысле общаетесь?!       Этого я понять не мог.       Для Зосимова вскрывшаяся правда, похоже, тоже не прошла так безболезненно, как он хотел показать. Однажды он все-таки заговорил со мной вновь. Он подошел, когда я стоял в стороне, чуть отойдя от подъезда. Мы только вышли из квартиры Вани и собирались тащиться в парк. Ждали, пока спустятся остальные. Стояла сырая ноябрьская ночь. Всем хотелось приключений.       Зосимов без реверансов начал с наезда.       — Блядь, Паша, что? Скажи что, если есть что сказать. Только заканчивай, блядь, меня взглядом пилить. Ты вот тут, — он показал ребром ладони на свое спрятанное в тени капюшона горло, — у меня уже, понимаешь?       Я несколько опешил.       — Да что ты хочешь вообще? Я не…       — Ты достал, понимаешь? — шипел Зосимов.       И, наверное, вот тогда я в первый раз посмотрел на него иначе.       — Зосимов, отвали, а? — сказал я, почувствовав при этом смущение.       Мне вдруг показалось, что ему тоже неловко. Что именно поэтому он начал весь разговор.       Эта мысль заняла меня на долгое время. Я пытался понять, так оно или нет. Пытался понять Зосимова в целом. Он не давался, будто специально. Я заметил, что любое упоминание светлых чувств в его устах звучит с оттенком нигилистического пренебрежения. Что даже те вещи, которые ему нравились, не удостаивались человеческих эпитетов, а были так же, как и прочее, политы дерьмом. Что даже собака, к которой он питал слабость, — черный лабрадор отца Вани, встреченный Зосимовым на даче, — была названа «мерзкой собакой». Сказано это было с совсем не соответствующей интонацией, будто Зосимов произносил не «мерзкая», а «хорошая». При этом он гладил лабрадора по голове, а тот неистово месил хвостом воздух. В общем, его слова часто расходились с действиями и, видимо, мыслями. «Хороший», — вспомнилось мне. Я был озадачен.       — Ир, а что в нем хорошего-то?       Ира красила Даше ногти на ногах черным лаком. Обе они валялись на разложенном диване в Ириной комнате. По легенде, мы с Ирой спали вдвоем у меня. И почему-то так вышло, что и кровать досталась мне, хотя я совершенно был к ней равнодушен.       — Кто? — Ира окунула кисточку обратно в бутылек с лаком и повернулась ко мне.       Даша что-то листала в телефоне.       — Зосимов.       — А. Слушай, почему ты зовешь его по фамилии все время? Вы что, в школе, что ли?       — Не знаю. — Я растерялся: никогда не думал об этом. — Привык просто.       — Ну, не знаю, — задумчиво протянула Ира.       Даша подняла глаза от телефона и уставилась на меня с ехидным выражением лица. Мне показалось, что она сейчас скажет что-то, что мне не понравится, и я поспешил выйти из комнаты. Уже в коридоре услышал тихий смех. Я догадывался, что их рассмешило.       Даша была права. Зосимовым я увлекся. Это случилось без всякого моего желания и вызывало только уныние. При всей его скрытой «хорошести» связываться с Зосимовым мне не хотелось, да и вряд ли бы вышло. Он все еще чмырил Никитиных девушек, из чего я сделал вывод, что отношение его к Никите не изменилось. Только теперь вместо раздражения, наблюдая эти сцены, я испытывал болезненную тоску. А тосковать я не любил. Оттого стал реже приходить на общие сборы. И в достаточно долгих промежутках забывал обо всем, больше проводя время с Ирой, Дашей и ее друзьями. С ними можно было не притворяться, и иногда мы совместно ходили в гей-бары. Иногда это было весело, иногда скучно, но в целом ничем не хуже, чем моя привычная, родная компания.       Потом Зосимов материализовался на моей кухне сам. Я ввалился домой с пакетами из магазина в десятом часу вечера, усталый, голодный, замерзший и злой, как собака. Зосимов сидел за столом на моем месте и пил вместе с девочками глинтвейн. Все трое были веселые и румяные, чем меня сразу взбесили.       — Привет, — Ира чмокнула меня в щеку и забрала один из пакетов, заглядывая внутрь, — ты купил, что я просила?       — Купил, — отозвался я на автомате, глядя на Зосимова.       Он сидел с таким видом, словно все было в полном порядке. Я хотел уже что-нибудь вякнуть на эту тему, но тут Ира сказала, что они оставили мне макарон по-флотски с салатом, и я передумал.       Потом я молча ел, пристроившись рядом с Зосимовым на табуретке, принесенной из комнаты. Ира налила мне глинтвейна. Стало разом полегче, и от Зосимова к тому же не было слышно ни одного плохого слова. Я глянул на часы на стене и прикинул, что затишье длится уже почти минут тридцать. Было странно. Обычно, конечно, я не засекал, но казалось, что Зосимов просто не может трындеть о чем-то с бабами полчаса и при этом не ляпнуть хоть чего-нибудь оскорбительного. Ира иногда с беспокойством поглядывала в мою сторону, словно это от меня стоило ожидать какой-нибудь дряни. Признаться, меня на нее подмывало.       Сначала обсуждался новый мем про неизвестного мне политика, потом общий у Даши с Зосимовым знакомый бармен, затем работа. Ира хохотала, в припадке чувств хватаясь за Дашу, слушая, как она рассказывает о типе с ее работы:       — Суровый, как Гималаи.       Зосимов смотрел на смеющуюся Иру с теплом, и у меня внутри все от этого его взгляда переворачивалось. Меня он едва замечал. Не получалось даже вспомнить, здоровались ли мы, когда я пришел.       В общем, вечер был хорош, только я чувствовал себя лишним. Зосимов незадолго до полуночи попрощался и ушел. Мы не сказали друг другу ни слова. А на следующий день, как назло, был выходной.       Я провалялся в комнате до вечера, слушая дарк-джазовые подборки, чем довел себя до критически мрачного состояния. Ира, вернувшаяся с работы и столкнувшаяся со мной в коридоре, почти испугалась.       — Паш, — сказала она с сочувствием, беря меня за руку, — ты это с ним серьезно, да?       — Ира, блин.       От ее слов я расстроился еще больше, хотя казалось, что больше некуда.       — Прости. Не надо нам было его звать, да?       — Да забей. Все нормально.       — Ну, хочешь, я…       — Нет. Давай без самодеятельности. Просто… — Я вздохнул. — Бля, просто забей, ладно?       Зосимов у нас дома больше не появлялся. Я не знал, что было хуже — его наличие или отсутствие. В конце концов, я мог просто собраться опять к ребятам. Мне ничто не мешало. Но я ждал и терпел. Нужно было брать себя в руки. Отрезать так отрезать, а не мучить себя маячащим перед глазами Зосимовым. К тому времени я уже даже не мог понять, что именно меня в нем так зацепило, с какой стати. Мне достаточно было увидеть его фотографию у кого-нибудь из общих знакомых в социальной сети, чтобы залипнуть и надолго испортить себе настроение. На профиль к Зосимову я не заглядывал принципиально.       Так прошел целый месяц. Я думал о Зосимове не переставая. И к тому моменту, как мы встретились вновь, я его уже ненавидел.       — Маркелов жениться собрался, — рассказывал он. — По-любому по залету, блин. Долбоебы. Зачем вообще?       — Ну Саш. — Иру почему-то не трогал его грубый тон.       Они разговаривали в прихожей. Ира теребила кисточку на шнурке, торчавшем из капюшона зосимовской толстовки.       Может, я не должен был знать, что Зосимов вообще приходил. Может, он приперся без приглашения. Я второй день сидел на больничном с температурой и дерущим горлом, выперся в коридор, и то не специально. Я просто не мог пройти мимо, сделав вид, что их не заметил, поэтому затормозил, невольно подслушав часть разговора. Зосимов поднял голову и уставился на меня. Ира тоже обернулась.       — Привет, — сипло выронил я, вяло махнув рукой в воздухе, и отчалил в сторону кухни.       «Маркелов женится», — подумал я. Видимо, эта информация еще оставалась секретом, раз никто не упомянул об этом в общей беседе нашего сборища.       Я жахнул себе соды в стакан и залил зашипевшее кипятком. Размешал чайной ложечкой и поторопился уйти в свою комнату. Ира с Зосимовым переместились, судя по голосам, на кухню. Я воткнул в уши наушники. Дарк-джаз стелился по сердцу, как родной. От горячей воды с содой внутри сделалось жарко. Я лег и закрыл глаза. Мне хотелось уснуть, но не получалось. Мысль о том, что Зосимов сидит на кухне, что он тут, будоражила. Я вытащил наушники и поднялся, не в силах себе сопротивляться.       Ира замолкла на полуслове, когда я зашел к ним.       — Что ты сказал про Маркелова? — спросил я у Зосимова.       Он моргнул и, помедлив, ответил:       — Женится он.       При этом лицо его искривилось в сдерживаемом отвращении. Я усмехнулся.       — Так это ж хорошо ведь. Че ты рожу строишь?       Ира тихо выдохнула с облегчением и тоже заговорила:       — Вот и я о том же. Какая разница, по залету или нет, тем более что это вообще не важно.       — Да это пиздеж все про залет, — сказал я.       — Никому из нас такие дела точно не светят, — произнесла Ира с сожалением.       — А ты бы хотела? — удивился я.       — А почему нет? Конечно, если бы такое было возможно в нашей стране. Ты бы не хотел?       Я не смог сдержаться и заржал.       — Блин, Ира.       — Фу, Ира, фу, — поддержал меня Зосимов с удовольствием.       — Да идите вы оба в жопу. — Ира почти не обиделась. — Уроды циничные.       — Что есть, то есть, — развел руками Зосимов и посмотрел на меня.       Мне резко стало не смешно.       — Что, не складывается с Никитой, да? — спросил я.       Может, по глупости. Может, оттого, что у меня все внутренности от Зосимова болели и хотелось, чтобы и у него тоже.       Зосимов, к моему сожалению, не взорвался.       — Вот знаешь, Паш, — начал он назидательно-ядовитым тоном, — ты мне никогда не нравился. Вот бывает такая порода людей, которые с виду кажутся нормальными. Но только кажутся, потому что внутри у них полно дерьма. И дерьмо это, стоит тебе только…       — О, зато вот у тебя все дерьмо наружу, правильно? — перебил его я.       — Паша, — попыталась вклиниться заволновавшаяся Ира.       — Считаешь, мне не похуй, что ты обо мне думаешь?       Зосимов скорчил такую рожу, словно говорить со мной было ниже его достоинства, и смотрел с превосходством. «Урод», — подумал я, но вслух не сказал.       Я ушел в напряженном молчании. Снова закрылся в комнате. В голове только и крутилось «ты мне никогда не нравился», а потом произнесенное Зосимовым же «мерзкая собака». Это было невыносимо. Полночи я пытался придумать, как испортить Зосимову жизнь, наперед уже зная, что никогда не решусь на реальные действия. Все, что я мог себе позволить, — сказать ему какую-нибудь гадость, и оттого только чувствовал себя еще более жалким.       Но испортила все окончательно снова Ира. Иногда я думал, что, если бы Зосимов их с Дашей когда-то не застукал, если бы потом не рассказал об этом мне, если бы я только не узнал, что он гей, может, мне бы никогда не пришло в голову влюбиться в него. Но винить в этом Иру было не слишком-то справедливо. Она и так ходила понурая, бросала на меня осторожные взгляды нашкодившего щенка. Я никак не мог ее успокоить, и оттого, что приходилось маяться с грузом ее беспричинной вины, становилось еще паршивее.       Ваня с Мариной действительно вскоре объявили о том, что собираются пожениться. И одновременно с этой новостью пришла другая — очень неприятная.       Извиняясь, Ира рыдала. Даша с бледным лицом, в напряжении, маячила рядом.       — Ира, ты охренела? — Я не мог поверить в то, что она говорила, захлебываясь и тараторя.       — Прости меня, прости, я хотела как лучше, он спросил прямо, как я могла ему соврать, что, если бы он тоже… Паша, он же нормальный вообще… Ну, он точно никому не расскажет, поверь мне. Паш, ну…       — Ира… блядь.       — Пожалуйста, мы же будем с тобой друзьями? Я так виновата…       И больше она уже ничего не могла сказать, зарыдав в полный голос. Даша молча прилипла к ее спине, обняв сзади.       — Нормальный? — От шока у меня даже получалось не орать. — Ты понимаешь, что ты сделала?       И в страшном сне мне не виделся подобный сценарий. Это был удар, которого я не ждал. Особенно от Иры. Она все это видела по моему лицу и оттого взвыла лишь громче. Говорить что-то было бессмысленно.       Несколько дней я переваривал Ирино предательство. Она меня не трогала, мы даже каким-то образом не пересекались в квартире. Потом заглянула Даша.       — Ты же понимаешь, что она это не со зла? — спросила она.       Я понимал. Ира всегда была немного наивна, чуть больше, чем надо.       — Представь себя на моем месте, Даш, — сказал я.       — Я понимаю, — тяжело отозвалась она.       — Просто вот, блядь… — Я сжал челюсти.       Медленно вдохнул и выдохнул. Ира рассказала Зосимову о том, что я в него втрескался. Он зачем-то спросил, а она решила, будто Зосимов тоже заинтересован, и выложила все как есть. Ничего унизительнее я не мог себе представить. Ничего хуже. Разве что если бы я признался ему сам. Тогда мое достоинство уже бы ничто не спасло.       Зосимов Ире на вывернутое ею чужое признание в любви ничего не ответил. Дело происходило в диалоге мессенджера, и с тех пор Зосимов не писал Ире больше вообще. Даже после того, как она закидала его запоздалыми вопросами, потом описаниями того, какая же она идиотка, просьбами ничего не говорить мне. Конечно же, мне она рассказала сама в тот же вечер. И в конце концов, спустя неделю, я пришел к выводу, что плевать на Зосимова. Кто он мне? Подпорченная дружба с Ирой была проблемой поважнее.       Прошло почти две недели, прежде чем я смог искренне сказать, что прощаю ее. Ира снова плакала, обнимая меня. Обещала, что больше никогда не предаст. Я кивал и говорил, что ей верю. Но по правде это было не так. Ирина наивность и желание делать добро могли снова легко сыграть не в мою пользу.       Свадьба у Маркеловых была в самом начале марта, и не пойти на нее было невозможно. Еще повсюду лежал снег, и в ангаре, где мы собрались, было холодновато, несмотря на работавшую печку у стены. Бывшая территория фермы была переделана в арт-пространство некой группой предприимчивых архитекторов. Сюда и загнали нас Ваня с Мариной. Под потолком на стальных тросах висел гигантский деревянный скелет, то ли дирижабль, то ли птица. Я жалел, что поехал, слоняясь между приятелями и незнакомыми родственниками. Зосимов тоже был тут. Мелькнул пару раз вдалеке. Может, нарочно, а может, и нет, но держался на расстоянии.       Все вокруг казалось слишком прилизанным, честным и очень подходящим Маркелову. Он был самым приличным человеком из нашей компании. И, думаю, не только я чувствовал себя в этом месте неловко. Никита приплелся без сопровождения и угрюмо пил водку, чего за ним почти никогда не водилось. Ира ходила беспокойная. Я то и дело ловил на себе ее взгляд. Остальные пребывали в более благостном расположении духа. Разве что какие-то смутно знакомые мне девушки накидались больше положенного, и на них уже бросали возмущенные взгляды. Ваня светился безукоризненным счастьем, а Марина казалась порядком уставшей. Ее усадили за стол, и какая-то полная женщина вполголоса ей о чем-то втолковывала, подкладывая в тарелку салат.       Никита подвалил ко мне и спросил, всегда ли жизнь такая уродская. Я заинтересовался и спросил, что случилось. Никита пустился в пространные полупьяные объяснения, и я даже почти уловил суть, но тут рядом кто-то повысил голос, потом что-то бряцнуло, ахнула громко чья-то родственница, и кто-то закричал: «Стоп!» Я обернулся. Драка почти случилась, но собравшиеся гости оказались слишком оперативными, разняв решивших сцепиться после первого же удара. Я совсем не был удивлен, узнав в одном из них Зосимова.       — Вот гондон, — пробормотал я себе под нос.       Никита вскинул голову.       — Зосимов. — Я кивнул в его сторону.       — Да, Саша чего-то совсем перестал шутить.       — А, это шутки такие раньше были, значит?       — А ты не знал, что ли?       — Никит, по-моему, только ты и знал, веришь?       Он начал вдруг меня раздражать. Зосимова повел к выходу какой-то долговязый серьезный парень.       — Пойду я, — сообщил я Никите, вдруг на что-то решившись.       На улице было очень темно. Только светился желтым фонарь под металлическим колпаком над крыльцом.       — Башку свою включай иногда, — говорил долговязый.       При ближайшем рассмотрении вдруг оказалось, что они с Зосимовым похожи. Парень был старше, лет тридцати, и Зосимов почему-то не огрызался ему в ответ, а только молчал. Я был удивлен, потому что никогда не видел, чтоб такое случалось. Парень обернулся, заметив меня, и тогда я совершенно уверился в их с Зосимовым сходстве. «Брат, наверное», — подумал я. Больше ничего не сказав, только припечатав к земле Зосимова многозначительным взглядом, он ушел обратно в ангар, и мы остались вдвоем.       Зосимов с кислым видом скосил глаза в мою сторону. Он заметил меня сразу, это точно.       — Иди на хуй, ладно? — произнес он, впрочем без большого энтузиазма.       Я остался стоять. Черт знает, сколько времени я не видел его вот так, на расстоянии вытянутой руки. «Ну и что, что он знает? — подумал вдруг я. — Что он мне может сделать?» Зосимов, видимо, размышлял так же. Он попинал оплывший, залезший на площадку крыльца сугроб ботинком, затем снова обернулся ко мне.       — Паш, чего ты хочешь вот, а? — внезапно заговорил он опять.       Я опешил.       — В смысле?       — Ты думаешь, я не знаю, что ты думаешь? Что ты такой дохуя нормальный, хороший человек и как тебе не повезло?       Я не понимал, к чему Зосимов клонит. Он тем временем продолжил безо всякого перехода:       — Ты вот про Никиту это серьезно? Про этого педрилу тупорылого. У него же каша вместо мозгов. Нормально вообще? Это разве не очевидно? Как можно подумать, что он мне нравился, ты совсем тупой?       Я молчал. Зосимов сверлил меня взглядом, видимо, ждал, когда я рожу хоть что-то. Он скривился, потеряв терпение, махнул на меня рукой.       — Пиздуй отсюда, а? Видишь, я тебя не трогаю, все. Не лезь ко мне тоже, будь нормальным человеком. Ты же нормальный.       — Ира переживала, между прочим, — вдруг сказал я. — На фига так делать? Нельзя было хоть что-то ей ответить?       — Ты достал со своей Ирой. Это самое важное у тебя в жизни?!       — Она мой друг вообще-то!       — А, теперь уже не девушка.       — Блядь, Зосимов…       Зосимов желчно улыбнулся. Меня вдруг посетило ощущение дежа вю, я опять вспомнил собаку папаши Вани. «Мерзкая собака». И меня затошнило от волнения. Все внезапно сделалось ясно.       — Тебе что, реально никогда не нравился Никита? — осторожно спросил я.       — Нет, — ответил Зосимов.       — А чего ты его баб так поносил?       — Да бесят потому что.       — А чего ты мне не сказал?       — Чего?       — Что я тебе тоже нравлюсь.       Зосимов сжал челюсти и ничего не ответил. Я нервно выдохнул. По всему выходило, что Ира сделала мне огромный подарок.       — Твою мать, ты мне все мозги вынул просто… Нормально нельзя как-то, по-человечески там?       Зосимов открыл рот, чтобы произнести еще какую-нибудь дрянь. Все и вправду выглядело так, словно он меня ненавидел. Но так только выглядело. На крыльцо в это время вышла стайка юных курильщиков, и только с их появлением я почувствовал, как замерз стоять тут без куртки.       — Пошли, — позвал я Зосимова.       Он не двинулся с места. Курильщики обступили его с правого бока.       — Пошли, вещи заберем и поедем. Куда-нибудь, — добавил я.       Зосимов, не меняясь в лице, шагнул все-таки за мной следом.       Я долго искал Иру в толпе. Наконец обнаружил ее в очереди у туалета.       — Я поеду, — сказал я негромко, наклонившись к самому ее уху.       — Уже?       — Да.       За спиной у меня маячил Зосимов. Ира заметила его, но ничего не сказала, только с тревогой уставилась на меня.       — Нормально все, — успокоил я.       Нормально или нет — я на самом деле не знал. Но мы вызвали такси и вышли в темноту бывшей фермы. Фонари стояли тут редко-редко, и мы долго брели в черных провалах тьмы, хрустя подтаявшим снегом дороги.       Когда впереди засветились распахнутые ворота, за которыми виднелись всполохи проносившихся по дороге машин, я остановился. Зосимов обернулся через плечо, притормозил.       — Чего? — спросил он.       Вокруг не было ни души. Я потянул его к себе за рукав куртки.       — Паша, блядь, — сказал он, делая шаг ко мне.       Мы впервые поцеловались. Измученные обоюдным непониманием, длившимся все это время. Я разнервничался, было страшно, но все-таки где-то на дне сознания — хорошо. Что-то внутри меня успокоилось. Что думал Зосимов, что он чувствовал, оставалось неясным. Я тогда еще плохо его понимал, но уже постепенно начинал о многом догадываться.