плоть

У похоти алый цвет. Насыщенный, сцеженный из чужих снов. Она остаётся на чужой коже — её невозможно смыть, оттереть, избавиться. Только целиком: с кожей и собой настоящим. У ангела не выходит. Физическая оболочка не выдерживает, идёт трещинами, местами кровоточит. И вновь красит мир алым. Вся планета сходит с ума вслед за демоном, присваивая его фетиши, жадно забавляясь с ними. Люди плохо разбираются в собственных чувствах и склонны обзывать всё вокруг себя прекрасным. Им плевать, что зачастую суть отвратительна. Они забивают в поисковик «эстетика похоти», чтобы прикрыть гниль внутри. Когда Кроули приходит к ангелу, всё идёт алыми всполохами. Простыни, стены, высокий стол, чтобы едва касаться босыми ступнями пола, — всё теряет первичные признаки. Новое определение исходит от сжимающих горло ладоней, согнутых коленей, пальцев, оттягивающих короткие кудри назад. Азирафаэль не противится, поддаётся, пытается наслаждаться. Подставляет вторую щёку и мирит себя с концепцией, где любовь без жестокости — чувства на ветер. Он ведь демон. Он работает искусителем чёртову вечность. Это обыденность для него, привычнее воздуха. А ты хочешь быть с тем, в ком души не чаешь, да, ангел? Азирафаэль считает этот вопрос риторическим и подаётся вперёд, послушно приоткрывая рот. Позволяет брать всё, что захочется, — аукцион невиданной щедрости. Кроули нравится, он шипит в поцелуи, выпускает змеиный язык. Вседозволенность пощёчинами рушится на него, тело трещит от ангельского подчинения, разворачивая мозг. Змий любит чужие вскрики лицом в простынь, любит, когда стоны больше походят на всхлипы, — болезненные, на грани, но пускающие чистую негу по венам. Они стремятся напрямую к сердцу, что бьется до алого зарева перед глазами, когда Кроули давит на чужой затылок. Ангел стыдится после всего вокруг: второй сверху вырванной пуговицы, наглого демона, засыпающего под утро и не удосуживающегося хотя бы одеялом прикрыться, даже себя — вся шея, ключицы, плечи, грудь помечены полной палитрой от алого до темно-бордового. Стыдится и прячет лицо, когда после Кроули приходит к нему и протягивает букет белоснежных маков. Как извинение, как просьбу остаться, как квинтэссенция его чувств без оглушающей похоти, что не знает границ и лезет под футболку каждый раз, стоит Азирафаэлю расслабиться. Всё будет хорошо, — заверяет себя ангел, — мне ведь и самому нравится. Точно нравится, я уверен. Потому что я люблю его, — говорит себе ангел и прячет высохшие цветы среди страниц, вновь поправляю стойку водолазки. У ангела почти полное собрание античных классиков, и почти каждая книга хранит белоснежный цветок.