плоть

Мир делится пополам, расколотый почти играючи. Бесшумно — Азирафаэль думает, что делает всё незаметно. Что мелкие шаги по скрипучей лестнице нельзя будет различить в затихшем пространстве, что затаилось и ожидает развязки. Что Кроули спит крепко, в конце концов. Ангел думает, что научился выбираться из кольца чужих рук — демон знает, что удерживать бесполезно, поэтому сам отпускает, не выдавая себя. А после и вовсе отворачивается ближе к полуночи, отнимая руки от замершего тела — Азирафаэль лишь притворяется, и это легко понять по сбитому дыханию. Ангел не утруждает себя мыслями, скармливая совести мнимые оправдания — она давится, заходится кашлем и обиженно утихает, обещая вернуться на следующий день. Он не собирается разбираться, не хочет расставлять свои действия за последний год, исходя из критерия «а правильно ли я поступил?». Рай умерил попытки нездорового контроля, и Азирафаэль выдохнул, позволяя себе всё. Сначала разрешить себя любить демону, потом подпустить его близко к себе, а после разочароваться, чувствуя скуку. Чужие глаза, где желтеет желание поклоняться ему, надоедают достаточно быстро, чтобы начать напоминать Кроули о его особенности, прося скрыть взгляд: «дорогой, ты ведь знаешь, что будет много проблем, если смертные заметят». А после и вовсе позволяет себе отлучаться по ночам. Кроули не был идиотом, не был наивным, даже учитывая, что собственные чувства притупляли интуицию и ласково шептали: доверяй ему беспрекословно, отдавай всего себя ради позволения быть рядом. Демон видел всё: и попытки Азирафаэля быстро смахнуть безразличие к его персоне, и весомые паузы после его признаний. «я люблю тебя» пропасть «я тоже». Лгать у Азирафаэля не выходило никогда. Поэтому Кроули отворачивается к стене. Как будто так чужое равнодушие заметно куда слабее. Будто оно не отпечаталось по стенами по кругу, не осело на карнизе, не осталось на подушке ангела. Оно проглядывает сквозь темноту и стучит в закрытые веки. Время едва касается полночи, когда матрас мягко пружинит наверх и демон слышит тихие шаги, а после и скрип. Интересно, насколько его считают слепым? Думают, что ему плевать до такой степени, что он может спокойно спать? Потому что, когда что-то чувствуют, кажется, не пытаются сбежать при первой же возможности. Слух режут противно плачущие ступени, и Кроули находит ясное отражение своей собственной усталости от всего происходящего. Так не может продолжаться вечность, хотя демон и умеет хорошо притворяться. Даже играть в любовь, даже убежать всех — и себя в первую очередь — что так всё быть и должно. Он попросту устаёт. Поэтому поднимется следом, сливается с тенью и скользит беззвучно — сказывается сросшаяся с самим собой сущность. — И долго ты собираешься это продолжать? Азирафаэль вздрагивает — ему ещё полпути до конца. Оборачивается — больше по инерции, чем от собственного желания — и тут же оказывается пойман привычной уловкой: Кроули обнажает взгляд, от которого скручивает холодом. Хотя и Азирафаэль далеко не жертва. — О чем ты, Кроули? — интонации перепуганы, будто им в лицо нагло суют яркий фонарь. Они дрожат: их поймали с поличным. И они достаточно прожили с ангелом, и не раз бывали наверху, чтобы понять, что следует дальше. — О тебе. И том, что ты делаешь прямо сейчас. Как и большую часть ночей до этого, — демон прижимает сложённые руки к себе, вжимаясь пальцами в локти. Так выглядит утерянное доверие. Азирафаэль смотрит на него нашкодившим щенком, выброшенной под ливень псиной, жалостливо и почти умоляюще. Кроули надеется, что ангел понимает, что подобные дешевые методы усугубляют ситуацию. Хотя лучше уж так, чем то, что предпринимает Азирафаэль после: он кидается к Кроули, захлёбываясь в полувое, где большая часть слов — «прости» и «боже». Он тянется к лицу демона, пачкает того быстрыми касаниями, жмётся и роняет голову на грудь. Он почти плачет, делая вид, что сожалеет. Он пытается ухватиться за руки Кроули, чтобы сжать тонкие пальцы, покрыть поцелуями, оставляя на коже сотню бессмысленных клятв, обещаний. Кроули не ослабляет рук, а когда ангел тянется к его губам, верно решив, что так будет легче разжалобить, отстраняет его. Без жестокости и излишнего фанатизма. Он даже не собирается повышать голос, позволяя чужим всхлипам быть самым громким звуком между ними. — Ты можешь идти, куда собирался. Когда вернёшься, на столе будет мой комплект ключей. Азирафаэль навзрыд причитает что-то об идее прощения, о собственной глупости, о чувствах и вечности за спиной и не видит даже малейшего отклика в глазах напротив. — Прекрати это, — говорит Кроули, когда ангел падает перед ним на колени, — встань и перестань унижаться, — говорит Кроули, когда ангел покрывается дрожью от чужих слов. — Иди, куда собирался: я не собираюсь удерживать тебя. Азирафаэль тянет к нему руки, сам пытается остановить, удержать, оставить рядом, потому что так привычнее. И мажет по воздуху, когда демон отворачивается. Это больно, пускай и по-разному, с отличающимися знаменателями, но в итоге всё сводится к единому целому. Сгорбленному и бьющему кулаком по рёбрам изнутри. И демон уходит, возвращаясь в спальню, которую в последний раз можно назвать их общей. Ангел ведь больше не нуждается в нём, так зачем лишнее слагаемое в системе? Скрывается в полутьме и опускается на кровать, надавливая краями ладоней чуть выше верхнечелюстных костей. Он слышит, как быстро стихает плач и гулко отдаётся быстрый спуск по лестнице. Входная дверь замирает с громким стуком и возвращает оглушающую тишину, вытекшую из груди демона.