О смерти и любви

Любовь — это когда хочешь переживать с кем-то все четыре времени года. Когда хочешь бежать с кем-то от весенней грозы под усыпанную цветами сирень, а летом собирать ягоды и купаться в реке. Осенью вместе варить варенье и заклеивать окна от холода. Зимой — помогать пережить насморк и долгие вечера... Рэй Брэдбери. Вино из одуванчиков

О том, что пришёл август, Ирка догадалась почти случайно. Лето на Жаворонках текло так же неспешно, как в детстве, где едва замечаешь, как день перетёк в вечер и опрокинулся в завтра. Ни одного отрывного календаря в доме не было: видимо, все старые когда-то пошли на растопку — да и зачем их хранить, — а новый принести было некому. Когда Ирка в последний раз брала в руки телефон, не вспомнила бы даже она сама и вряд ли удивилась бы, найдя его разряженным и оттого немым где-нибудь под кроватью, куда уронила во сне. Первое августовское утро застало Ирку врасплох. Солнце светило ещё по-летнему, птицы щебетали в кустарнике под окном, и лету, казалось, не будет конца, когда она вышла в сад и вдруг — едва ли не впервые с буйной в своём цветении весны — увидела вишни. Тонкие ветви, оперённые зелёной листвой, ещё недавно вытянутые вверх, как свечи, теперь осыпало градом красных ягод. «Это фейерверк, которому остановили время», — подумала Ирка, сама застыв на крыльце. Что делать с урожаем, она не знала. ...Когда Ирке было семь, она забиралась на вишню и, удобно устроившись в развилке ствола, объедала ягоды, не срывая. Нижние ветви оставались обглоданными до косточек. Деда, однажды заставшего её за этим занятием, Ирка спросила: «Правда, я совсем как вороны?» — и свесилась с ветки вниз головой, чего, конечно, ни одна ворона не сделала бы. Дед молча отставил ведро и протянул руки, принимая в них Ирку, и она медленно сползла с дерева. Молчание настораживало. Ирка стояла на траве и всё не решалась уйти, пока дед на неё не посмотрит. Он опирался на ствол дерева, тяжело дыша и усмехаясь в усы. — А вообще-то зря я тебя снял, — сказал он, наконец, справившись с одышкой. Тёмные, как вишни, глаза лукаво блеснули при встрече с её водянисто-серыми. — Поможешь мне урожай собрать? Только, чур, уговор: в ведро не кидать. Собирай в пригоршню, а потом отдавай мне в руки. Ирка снова вскарабкалась на дерево и... вынырнула из воспоминаний. Взгляд, которым она обводила огород, со стороны мог показаться стеклянным. Почему так бывает: то же крыльцо, те же вишни, и день совсем как тогда: свет, запахи, звуки... И всё-таки что-то изменилось — неуловимо, но безвозвратно. Оттого ли, что ты другая?.. Оттого ли, что человеком меньше стало на этой земле, — и оно-то и сделало тебя другой?.. Ирка поднялась со ступеньки — сама не заметила, как на неё сползла. Дерево ещё хранило её тепло. «Так и вишни, — подумала Ирка. — Весь этот сад, и дом, и я сама... всё, чего человек касается, сохраняет, хотя бы незначительную, но его часть». Она неуверенно оперлась о перила, надеясь нащупать, впитать хоть каплю того тепла, которое дом, оставленный и забытый, берёг для неё, надеясь, что однажды она приедет: распахнёт поблёкшие ставни, смахнёт пыль с похолодевшего стола, растопит печь... До печи ещё не дошло: весной Ирка куталась во все найденные в доме одеяла и, в общем, не мёрзла, но придёт осень, дохнёт морозом на окна, и придётся вспомнить, как дед управлялся с печью. Сейчас, держа руку над тёплым деревом крыльца, Ирка знала, что у неё получится. Ведро нашлось так быстро, будто дом только и ждал, когда же она станет искать и сам подал его ей в руку. Крупные багровые вишни перекатывались по ладоням, оставляя следы, похожие на кровоподтёки. Спелые и сочные, они сами просились в рот. Ирка ела их, как в беспамятстве, но в ведро всё равно попадало больше. Она очнулась, когда растрескавшиеся губы саднило от сока, а собранные ягоды лежали вровень с ободком ведра. Мысль о вишнёвом пироге пришла к ней сама — будто тоже долго ждала на пороге. В тот день Ирка вообще всё делала по наитию: откопала в картонной коробке среди дедовых вещей пластинку с венскими вальсами, смахнула пыль с патефона (сколько часов проведено за играми на ковре у подножия этой машины чудес), распутала провода... И вдруг оказалась далеко-далеко отсюда, где-то в семидесятых, в дедовой юности, в полушаге от почти легендарной фигуры бабушки, которой Ирка не знала. По-прежнему сладок вкус бега до поленницы за домом и обратно, к ещё холодному боку печи. Вороша дрова полегчавшей за десять лет кочергой, Ирка чувствовала себя так, будто заглядывает в драконью пасть — и в этом полузабытом ощущении тоже грезилось что-то знакомое. А когда дерево прогорело и рассыпалось в золу, Ирка торжественно поставила в согретую и притихшую печь форму с будущим пирогом. Дедова поваренная книга нашлась в уголке, обвешанном высохшими травами: не иначе как сама захотела показаться. Ирка замерла с ней, как с артефактом, — только подрагивали руки. От каллиграфически ровных строчек веяло теплом, которого не стоит ждать ни от одной печи. А из патефона бушующей рекой рвался очередной венский вальс, и день всё длился и длился, без конца и без края... Телефонная трель совершенно сбила её с толку. Ирка как раз заварила чай из тех самых, выжженных солнцем и оттого горьковатых трав, и уже подносила ко рту кусок пирога, щедро обсыпанного сахарной пудрой, когда внешний мир вздумал напомнить о себе. После венских вальсов, отзвучавших обеими сторонами пластинки, звонок показался ей чужеродным, каким-то картонным. Весь мир временами походит на негодный муляж из папье-маше, но сегодня Ирка почти слышала, как бьётся его сердце. И всё же, вняв не то привычке, не то интуиции, она отложила пирог и побрела искать надрывающийся мобильник. Звонила мама. Ирка поняла это, когда звонкая мелодия утихла было, но вновь взорвалась, не выждав и полминуты. Телефон обнаружился под горой подушек: Ирка стащила в кучу все, что нашла в доме, потому что с одной она постоянно скатывалась во сне. — Да, мам, я слушаю. — Ты помнишь, какой сегодня день? — Голос скрипучий, как несмазанные петли. — Свечку поставь. Есть у тебя там свечи, в твоей Москве-то? — Да, помню. Свечку поставлю, да. Есть. У тебя всё в порядке? Скрип-скрип — точно ветер качает несмазанные ставни. Ирка рассеянно кивает, вспоминая, когда в последний раз видела календарь. Чисел в голове много, но Ирка ни за одну не поручится, что не придумала её сейчас, отвечая матери то, что мать хочет услышать. — И я тебя целую, — выдыхает Ирка в ответ на очередное поскрипывание материнского голоса. Писк завершённого вызова. Ирка судорожно снимает блокировку экрана, с третьего раза попадает по иконке календаря и долго смотрит на сегодняшнее число. Годовщина смерти. Она снова сбилась со счёта и нужно вычитать из текущего года тот, что ей никак не удаётся забыть. И тогда дом, неслышно дышащий в спину, обнимает её всем знакомым с самого детства теплом. И есть венские вальсы и венский вишнёвый пирог, остывающий на столе. Семидесятые, юность, Вена. Ирка чувствует, как горячо и мокро щекам, и понимает, что любит дом.