О смерти и любви

Опавших листьев карнавал. Улыбка шпаги так небрежна. Канцлер Ги — Тень на стене

Всё изменилось, когда город потерял тени. Вот она шла вдоль шоссе, и свет фар выхватывал из темноты изнанку города: изогнутые шпили и водостоки стен. Теневой город не пугал Джил — он был ей почти родным. В его извилистых переулках она будто сама становилась картонной куклой из отцовского театра теней. Воспоминания о спектаклях, которые отец разыгрывал для неё, Джил носила в кармане плаща, как колоду карт, и могла перенестись в любое из них, не закрывая глаз. Вечная ночь, маленькая девочка под огромным цирковым куполом, безлюдная тишина. По спине катятся мурашки, заблудившийся взгляд ищет в потёмках тропу, по которой она пришла, и когда Джил уже готова сдаться страху и закричать, спугнув обещанную ей сказку, в глубине сцены, у самых кулис зажигается свет. Кажется, что там, за белым полотнищем, жарко горит костёр, а вокруг него пляшут странные чёрные человечки. Джил отдёргивает край полога и видит отца: усталое лицо, жёлтое в свете лампы, картонные фигурки в руках, легко меняющийся голос. Он ещё не замечает, что она раскрыла его тайну, не чувствует пристального взгляда. Джил смотрит на него, запоминая, как тени лежат на его лице, а потом говорит: — Пойдём спать. Отец вздрагивает и роняет кукол, растерянно улыбается ей. Но в его глазах, в повисшем уголке рта, в складке на лбу Джил впервые замечает что-то незнакомое, непонятное. — Знаешь, мне на миг показалось... нет, это не важно. Ты права, пойдём спать. Много позже он скажет Джил, что в тот вечер она напомнила ему её мать. Джил никогда не будет бояться теней. Она шла вдоль шоссе, и тени скользили с ней рядом, как верные псы. В миг, когда всё изменилось, Джил замерла в круге света под фонарём, надеясь не верить, что это действительно происходит — здесь, сейчас, с ней. А потом Джил заметила ещё кое-что: во всём мире тень отбрасывала только она — прямо на стену ближайшего дома. Джил медленно протянула к тени руку. Тень в ответ потянулась к ней, и Джил едва не отпрянула: теневые пальцы сжимали какой-то продолговатый предмет. Ей понадобилось мгновение, чтобы сообразить: «Шпага в ножнах». Рука коснулась стены, и ладонь обдало теплом, когда тень вложила в неё оружие. Джил потянула из ножен тусклое лезвие. Шпага была не просто настоящей — хотя совсем ничего не весила — это была её цирковая шпага. Джил не помнила, в какой из съёмных квартир оставила её при очередном переезде. Она хотела благодарно кивнуть тени, ещё раз коснуться руки, но когда подняла взгляд, на стене не было ничего. Джил никогда не боялась теней — пугало их отсутствие. Она свернула с проспекта на одну из менее освещённых улочек и пошла по ней, на ходу вешая шпагу на пояс. Здесь пропажа теней не так бросалась в глаза, и Джил стало спокойнее. Она даже вспомнила эту улицу: здесь был парк, в который она сбегала с уроков в старшей школе. Здесь, на осеннем карнавале, она впервые встретила Микаэля. Они проговорили весь вечер, но навсегда остались бы мальчиком-волком и девочкой-лисой, если бы, прощаясь, не сорвали друг с друга маски. Потом была долгая тёплая зима, сладость пойманных языком снежинок, пряничные домики и сахарные деревца — и весна, ворвавшаяся в город горной рекой, холодно-звонкие яблони в белом цвету... Впереди, по другой стороне дороги полыхнуло жёлтое пламя. Джил вскинула голову и сразу узнала его: фокусник из отцовского цирка, любитель играть с огнём. Сколько раз она уже встречала его на улицах? То выныривая из подворотен, то оказываясь в кафе за соседним столиком, он неотступно следовал за ней по пятам, и Джил казалось, что сама смерть дышит ей в спину. В их последнюю встречу она, задыхаясь, бежала на съёмную квартиру, где долго не могла уснуть. В окно бил фонарь, она стояла за шторой и, не дыша, смотрела на его чёрный цилиндр, маячивший внизу едва ли не до утра. Он поднял голову и посмотрел прямо на неё. Джил могла бы поклясться, что его губы растянулись в усмешке. Со времён цирка она помнила его глаза: жёлтые, с недобрым пламенем в глубине, будто вместо головы у него была тыква и пламя свечи пробивалось сквозь прорези. Его звали Джек, и он единственный находил созвучие их имён забавным. Джил не боялась теней, но с тех пор как не стало отца, ей приходилось убеждать себя, что она не боится Джека. Она не боится. Она не... Увидев, что он перешёл улицу, Джил замедлила шаг. Взгляд испуганной птицей метнулся по сторонам. Как назло, поворот здесь был один, и тот — по другую сторону улицы. Незаметно не ускользнуть, а в переулке он нагонит её в два счёта. Повернуть назад — там, меньше, чем в миле, освещённый проспект, люди спешат навстречу сияющей огнями ночной жизни, мчатся автомобили, расплёскивая дождевую воду, от которой асфальт дрожит, как беззвёздное ночное полотно. Только если повернёт — успеет ли нырнуть в это море огней, прежде чем холодная рука темноты ляжет ей на плечо? А человек в цилиндре всё шёл и шёл, спокойно, слегка вальяжно, и вместе с ним на Джил наступала тишина. Накатывалась волнами, валами, и улица, которую Джил помнила поющей, смешливой, расцвеченной цветными флагами, полнилась тишиной так же, как в праздники — музыкой. Раз-два — каблуки беззвучно подминают под себя онемелый асфальт. Раз-два — полы чёрного пальто колышутся оборванными струнами. Раз-два. Раз-два... В миг, когда Джил перестала слышать стук своего сердца, грохотавшего, бывало, как фейерверк, в тот самый миг, когда рука жалобно хрустнула заледеневшими жилами, решение было принято. Джил поправила перевязь с невесомой шпагой и, пригнув голову, двинулась прямо на человека в чёрном. Три-четыре-пять. Тротуар сузился до точёного лезвия, когда оно летит ей в грудь и за мгновение до смерти сворачивает в сторону, входит по рукоять в скоблёное дерево; до каната под цирковым куполом, когда отец внимательно смотрит на неё из рубки, на неё и на нити страховки, не различимые в тёмной вышине. Но сегодня страховки не было. И отца не было вот уже третий год. Были только она и человек в чёрном, человек-тень, всюду скользящая за ней со дня похорон. Джил летела на него отточенным лезвием – шесть-семь-восемь. Со стороны казалось: вот-вот перейдёт на бег, рванётся, протаранит этот сгусток тьмы, самое сердце ночи. Парковая ограда спасительно выросла слева: чёрные струны, жгущие ладонь холодом. Подошвы ботинок легко оттолкнулись от натянутого асфальта, Джил подбросило вверх, копна рыжих волос взлетела в воздух и исчезла за стенами из самшита. Вдохнуть. Выдохнуть. «Ты всегда можешь быть спокойна, — эхо отцовского голоса в голове. — Спокойствие — залог твоего выживания. Понимаешь, о чём я?» Голова ясная, как полярный день. Есть вещи, которых человек в чёрном не знает, не может знать. Как на затихшей теперь улице гремела музыка и кружились в весёлом танце пары в масках, как по тисовым аллеям сновали дети и неспешно прогуливались пожилые леди и джентльмены, и яблоневый цвет звенел на ветру, ключевой, студёный, как его поцелуи. Никто на свете не знает, не может знать, как она стояла, прислонившись спиной к яблоневой коре, и он целовал её, а кругом падали, падали, падали лепестки, отрезая их от мира и мир от них. Белый остров... Облачный остров... Земля здесь впитывала каждый её шаг. Если пройти парк насквозь, человек в шляпе её не догонит. Только бы он прежде не сообразил, где калитка, только бы не добрался до неё раньше Джил... Тёмная фигура выплыла из-за деревьев впереди — цилиндр не отбрасывал тени, и было хорошо видно его спокойное, мертвенно-белое лицо. Джил захотелось остановиться, опустить руки, поднять голову, крикнуть в иссиня-чёрное в мелкую белую крапинку небо: «Эй, там! наверху! Я устала, включите свет!». Она действительно остановилась. Облизнула пересохшие губы. Хрипло выдавила: — Поединок. Прощальный подарок тени послушно скользнул в руку, лезвие вышло из ножен беззвучно. Сталь тускло блеснула, словно напоминая о чём-то, но Джил не нужно было напоминать: каждый дюйм этого клинка она знала не хуже, чем собственную кожу. Шпага давно стала продолжением её руки, и теперь всё только вернулось на свои места. Как встретить старого друга. ...Очередным выпадом Джил сбросила цилиндр с его головы, и улица проснулась от её крика.

***

— С тобой всё в порядке? Клара склонилась к ней через стол. Джил осмотрелась, щурясь от яркого света. Старая знакомая — кофейня на углу проспекта, где они с Кларой болтали за чашкой кофе, прежде чем... Тени, шпага, тот странный фокусник — никто в цирке не знал, откуда он взялся. Неужели снова кошмары? Неужели всего, через что она прошла после смерти отца, недостаточно, чтобы вернуться к нормальной жизни? — Я... кажется, отключилась... тяжёлый день, — Джил чувствовала, что краснеет, но больше ей сказать было нечего. Она отвернулась, пряча глаза. Клара хорошо её знает, Клара поймёт, в чём дело... А потом взгляд столкнулся с ним, как со стеной, и Джил почувствовала, как расширяются её зрачки, а воздух застревает в горле. Он сидел спиной к ней за соседним столиком и не отбрасывал тени.