Октябрьский вызов

      Его вели на суд. Точнее, только пригласили проследовать в комнату, но сделали это таким тоном, что Аластор не смог отказаться. Мужчина шагал по коридорам министерства с вежливой полуулыбкой на губах. Боялся ли он? Нет.       Последний раз страх сжимал его сердце давно, когда он носил имя Алистер и считал себя простым офисным служащим, не догадываясь о том, что совсем скоро пройдёт его пробуждение. Попав в канцелярию, Аластор приложил все усилия к тому, чтобы ритуал вселил в него ужас, запомнился. Всю свою жизнь он строчка за строчкой переписал таким образом, чтобы она сводилась к одному-единственному моменту — встрече с Гао’Кой. В итоге Аластор оказался единственным оленем из нового набора. Другие не прижились. Не смогли осознать себя как оборотней, не захотели больше находиться в министерстве, сошли с ума из-за бесчисленных повторений столетия. Остался только он, единственный из молодняка, кого привела Гао’Ка.       Ему было любопытно. Впервые за долгие годы в его душе зашевелилось то чувство, которое смертные называли «интересом», он уже успел забыть, что это значит. Зачем его вели на суд? Чего от него хотели?       Возможно, дело было в красных оленьих рогах, которые он отрастил ради шутки. Первое время они цеплялись за всё — стопки с отчётами, дверные косяки, открытые дверцы шкафов и эти небольшие события разбавляли серую однообразность его дней. Постепенно Аластор привык к своему новому украшению, стал нагибаться и захлопывать шкафчики, прежде чем пройти рядом с ними. Да и разве это преступление? Возможно, дело было в расплодившихся слепцах. Недавно один из них добрался до окраин людного города и убил там двух человек — его требовалось срочно остановить, а также отловить и изолировать некоторых других его сородичей, музей давно запрашивал новые экспонаты, но всё происходило в Америке, а зоной ответственности Аластора была Англия.       — Тебя вызвали на суд? — отвлекла его от размышлений возникшая из ниоткуда Гао’Ка.       Аластору показалось, что в её голосе промелькнули нотки сожаления. Гао’Ка всегда появлялась неожиданным ярким вихрем, цокала своими когтистыми птичьими лапами, много шутила и смеялась, и также внезапно исчезала. Но как бы тепло он к ней не относился, она по-прежнему оставалась райской птицей. Райские птицы не могут любить. Не могут постичь всю полноту человеческой души. Не могут испытать боль. Они нужны министерству лишь для того, чтобы пробуждать оборотней и приводить их в канцелярию. Если бы было можно, руководство лишило бы их всякой свободы воли или заменило роботами, Аластор в этом не сомневался.       Конечно, бывали и исключения. Дефектные. Таких птиц можно определить сразу, ещё до их рождения, по форме яиц и цвету скорлупы. Их выбрасывают как непригодных, неуправляемых.       Он выводил свою Нулушу из треснутого яйца, питал её своей магией. Для чего Аластор её растил? Для потехи? Из жалости? Он и сам не смог бы себе сейчас ответить, но точно знал, что во всём мире нет существа столь же преданного и любящего его также сильно, как Нулуша.       — Да. Видимо шутка какая-то, — улыбнулся своей спутнице Аластор, — волнуешься за меня?       Гао’Ка нахмурилась. Мужчина впервые видел её в таком отвратительном расположении духа.       — Не притворяйся, что в порядке, — после недолгого молчания проклекотала она.       Мужчина пытался убедить себя в том, что он спокоен, но после слов птицы его нервы, напряжённые до предела, лопнули.       — Почему? Что со мной будет? — спросил Аластор с лихорадочной надеждой во взгляде. — Что будет с Нулушой?       Гао’Ка устало покачала головой.       — Ты первый, кто перед судом спросил о ком-то другом. Возможно, это тебя спасёт.