Бытовые проблемы Комиссии

      Ему часто снились кошмары. Жуткие. Давящие своей тьмой. Опустошающие даже в тот момент, когда вроде открыл глаза и осознал, что всё это было лишь сном. Они всегда с одним и тем же мотивом, одной и той же местностью. Чёртов Апокалипсис. Пятый вновь один. И нет у него более способности всё это предотвратить. Бесполезный. Жалкий. Глупый мальчишка.

Страдай теперь. Даже когда мозгами уже давно за шестьдесят пять.

      Всегда просыпался в ледяном поту. Озирался по сторонам и надеялся, что никто не услышал его чрезмерно плаксивого крика, из-за которого, в общем-то, он и проснулся. Стискивал рубашку на груди, словно это действие могло хоть как-то успокоить. Ни черта подобного. Благо никто не видел его таким. Никогда. А если и видел, то те редкие очевидцы явно прикусывали языки, что несколько удивительно. Да и пёс с ними.       Но в этот раз всё было иначе. Да, Апокалипсис, да, тела под обломками. Вот только там, чуть поодаль, рядом с горящим домом, стояла женщина. С мирной улыбкой она тянула к нему руки, желая обнять. Вся такая... Слишком светлая. Слишком идеальная и хрупкая. Слишком неправильная для этого места.       — Грейс?       Прошептал себе под нос Пятый, не веря собственным глазам, которые готов затереть руками до колющей боли. Но это всё равно не заставляет нежный облик Грейс исчезнуть. Ведь она звала его, а он слышал её мягкий голос.       — М-мама... — впервые так смог её назвать. Робко, слишком по-детски.       Горькое ощущение на языке от этого слова. И пусть кривился, но как заведенный начал повторять его мальчишка, поднимаясь на шатающиеся ноги. Звал с каждым разом увереннее, стоило лишь начать идти. Кричал во всё горло, переходя на бег. Тянул к ней руку в ответ, а она будто отдалялась. Обзор размывался от слёз, ведь как бы Пятый не старался, он не мог нагнать женщину.       — Мама!       Она опустила руки. И, продолжая улыбаться, но словно кому-то другому, развернулась. Грейс сама стала уходить от мальчика. Ведь ей было о ком заботиться, было о ком думать — за спиной, словно цыплята, прятались ещё маленькие сёстры и братья, которые, в отличие от него, были рядом, нуждались в заботе женщины и напрямую об этом говорили. А ему было стыдно, неловко. Упрямым донельзя был, оттого стеснялся просить её обнять, сказать, что он молодец. Что он — её любимый сын. Он сам довел до того, что отрекся от родительской заботы. Сам сделал так, что застрял в чертовом Аду. Потому ещё больнее было кричать.       — Мама! Подожди!       Уже задыхается от криков и бега. Толком и земли не видит под ногами. А потому и спотыкается, протирая коленки об мелкие обломки в кровь. Шипит от боли, а отчаяние, словно вместе с кровью, всё быстрее разгоняется по телу. Трясёт. Часто жмурится, пытаясь осознать и тем самым отогнать дурной сон, вот только никак не получается, ведь стоит ему открыть глаза, как видит женщину, что медленно шагает ему навстречу. Опускается на корточки и начинает мягко гладить по голове.       — Мама...       Чуть ли не хнычет Пятый, поднимая взгляд, желая встретиться с глазами матери, полными любви. Вот только... он не видит этой самой любви. Не видит в них настоящей заботы. Такое ощущение, словно...       — Прости, дорогой, но я не твоя мама.       И начинает задыхаться быстрее. Громче. Хватается за рукава её белоснежной — слишком чистой для Ада — рубашки, тянет на себя, а самого трясёт, да всё сильнее.       — Но как же... Мама! Это я! Пятый!       — Успокойся, всё хорошо, — её голос звучит иначе. Не такой мелодичный. Чужой, для этого лица, но не менее родной и знакомый.       Аккуратно гладит по лицу, а он слишком явно ощущает их холод. Она заправляет тёмные испачканные волосы за ухо, желая посмотреть в заплаканные глаза, а у самой они преисполнены сожалением. И они... голубые?       — Мама...       — Пора покинуть этот кошмар, mitt lys...       Пятый, преисполненный страхом, тут же открывает глаза и пытается вскочить, да только это у него получается из рук вон плохо. Хотя на деле, спустя пару секунд осознания, он только рад тому, что его держат в крепких, холодных физически, но невероятно тёплых на деле, объятиях. Касаются губами тёмной макушки. Прижимают к груди, в которой мирно бьётся сердце.       — Гри...       — Проснулся?       Ингрид неуверенно выпускает Харгривза из объятий, но не в силах отодвинуться, ведь теперь её обнимают в ответ, желая так прикрыть свой страх, волнение и накатившую пустоту. Всё ещё дрожит. Но он с каждым мгновением успокаивается, и происходит это всё быстрее, стоит лишь девушке погладить, как во сне, по голове. Мягко поцеловать влажный лоб. И произнести слова, которые так сильно хотелось бы услышать после этих чертовых кошмаров там, дома, рядом с братьями и сестрами. Рядом с матерью.       — Всё хорошо, милый... Ты дома... Это был просто дурной сон...