Бытовые проблемы Комиссии

      Ингрид сидела перед зеркалом туалетного столика и, стараясь не смотреть на изуродованное ожогом лицо, расчёсывала волосы. В её глазах усталость, смешанная с горечью, пускай уголки губ и приподняты в слабой улыбке — старательно делала вид, что всё в порядке, ведь Пятый сидел рядом и ждал её, беспокойством своим опаляя спину. Держалась не так уж и плохо, а потом, будто сдавшись, вымученно вздохнула и опустила голову.       — Что тебя беспокоит? — тихо, словно боясь спугнуть, спросил Пятый, вставая с кровати. Он знал причину, ведь видел всё это каждый день и всякий раз, как появлялось отражение женщины в инвалидном кресле. Но никогда, сколько бы не ждал, не получал правды из её уст.       — Всё в порядке, — слишком неуверенно ответила Ингрид, переводя взгляд с отражения на мужа. — Просто устала.       Это сложно было назвать ложью, так как нынешнее состояние усложняло обычную жизнь раза в два или три — пока не удавалось свыкнуться полностью, особенно с учётом того, что только две недели назад начала проявляться хоть какая-то чувствительность у левой стороны. Даже элементарные вещи удавались с трудом, но она старалась, училась сосуществовать вместе со своей инвалидностью, отказываясь от помощи со словами, что ещё не до такой степени никчёмна. Всё это выматывало и физически, и эмоционально. Но сейчас дело было в другом, в чём-то более глубоком и неприятно знакомом.       — Будь со мной честной, пожалуйста.       — Что?       Пятый мог бы сесть рядом на пуфик, но вместо этого, сдержав унылый всхлип из-за хруста костей, опустился перед супругой на колени. Аккуратно убрал из холодных рук расчёску и взял их в свои до сих пор согревающие и заботливые ладони.       — После стольких лет, прожитых вместе... И после тех тяжёлых месяцев недопонимания, я думал, мы взяли за правило говорить друг с другом открыто обо всём. — Ингрид сначала округлила глаза от нахлынувшей неловкости, а потом виновато потупила взгляд на руки, которые захотела вырвать из любимого тепла. Сил и смелости на это не хватило. — Что слу...       — Тебе действительно не противно? — перебила она неожиданно.       — Из-за чего? От того, что стою на коленях?       — И от этого тоже... Тем более, я знаю, что у тебя они ужасно болят в последнее время.       — Перед тобой — ни капельки не противно и не стыдно, — негромко усмехнулся Пятый, медленно растирая большими пальцами костяшки бледных рук. Стоило лишь немного задеть то, что осталось от левого безымянного, как почувствовал — мышцы напряглись от желания сжаться в комок. — Видимо, я давно тебе этого не говорил. Мой драгоценный свет, для меня ты всегда прекрасна.       Шумно вобрала носом воздух, задержала дыхание на несколько секунд, а затем, слышал, с трудом и прерывисто выдохнула через рот. Да будь он на оба глаза слепым, всё равно бы почувствовал и понял, что его словам не поверили, что его слова, призванные утешить, укололи неприятно больно.       — Настолько "прекрасна", — выделила язвительной интонацией, — что каждый раз, как смотрю на себя, хочу разбить зеркало... Лишь бы не видеть... Всё это... — лепетала тихо, но гневно, с ядом и очень обиженно.       — Если хочешь, я разобью его для тебя, — искренне предложил Пятый, раскрывая дрожащие ладони в своих. Она сразу сжала в кулаки, но тут же их ослабила, будто сдаваясь.       — Не надо. Это всё равно не поможет...       — Я разобью все зеркала мира, если захочешь.       — Господи, Пять, — хрипло усмехнулась Ингрид, явно не желая этого в такой момент. И вновь поникла, стоило взглянуть на обрубок от ампутированного пальца. — Я всё равно буду видеть. Глаза же ты мне не выколешь.       — Ну тут уж быстрее я ослепну окончательно!       — Вот не надо... — Заметно стала злиться и в то же мгновение стихла.       — Я люблю тебя, Гри. Твои шрамы, твои ожоги, твои глаза, руки и ноги. Про внутренний мир, полный чертей, адских тараканов и ангелов, я вообще молчу. Люблю всю тебя.       Говорил и бережно покрывал её ладони поцелуями. Медленными, полными бесконечной преданности, до смущения тёплыми, искренними. Целовал костяшки, подушечку каждого почерневшего пальца. А несчастный безымянный... Будто верный рыцарь, коснулся губами того места, где ещё оставался след от серебряного кольца, что теперь, чуть кривое, свисало с цепочки на её шее.       — Я люблю тебя, — вторил Пятый, осторожно прижимая родные и не такие уж в самом деле ледяные руки к своему колючему лицу. Ласково целуя, спускался губами с больших пальцев по ладоням к запястьям, чувствуя бешеный пульс. Вредно, конечно, так волноваться, но уж лучше так, ведь, как бы не ворчала, ей было приятно и важно это всё услышать и прочувствовать. — Прекрасна, как бриллиант, как норвежские фьорды, как сказочная лисица, как волшебные озёра. Как!..       Но не успел договорить, как щеки неожиданно сжали, вынудив губы вытянуться вперед и зашлёпать, будто у рыбы. Ингрид смеялась, а по щекам её, красным от неловкости и веселья, стекали чернильные слёзы.       — Хватит... — Наконец-то свинцовые облака отступили, уступив место лазури.       — Я пропову, евли ты и дальфе бувеф гву... грву... бвля!       Высвободив Харгривза из удивительно крепкой хватки, Ингрид принялась вытирать своё лицо и продолжала заливисто смеяться. В это прекрасное мгновение её перестали смущать обожженная кожа под пальцами, отсутствие безымянного и слабость в когда-то крепком теле. Сейчас у неё перед глазами и в голове мелькало лицо мужа с губами, как у рыбки, а в ушах повторялись его тщетные попытки выдать сомнительную угрозу с ругательством вместо точки. И в этот самый момент веселья и слабости, Ингрид упустила из вида Пятого, что склонился к её коленям и как можно аккуратнее обхватил ноги.       — Для меня ты всегда безупречна, Гри. И этого не изменить ни какими ожогами, порезами или инвалидным креслом.       — Спасибо, мой свет... Как и для меня, никакие повязки, седина и отсутствие глаза не изменят моей любви к тебе и очевидного факта, что ты у меня всегда был, есть и будешь завидным красавцем и невероятным мужчиной.       Вобрал воздуха открытым ртом, чтобы выдать какую-то глупость, но лишь поджал губы и, словно дворовый кот, получивший желанную ласку, в благодарности и страхе потери потёрся щекой о колено. После той миссии его вообще перестала волновать собственная внешность, утратил, как казалось, былую стать и уверенность. В его голове тараканы разводили костры не хуже, если не ещё страшнее, чем у Ингрид, потому и было плевать... Пока она не сказала.       — Прекрасный и своенравный, словно роза. Я люблю тебя, Номер Пять. — Видела, как зажмурился и попытался зарыться носом в мягкой ткани её платья. — Отныне и навсегда.       — До конца дней этой реальности... — тихо добавил Пятый, чувствуя, как по телу пробежали мурашки сначала от пальцев, зарывшихся в его волосах, а потом от губ, что мягко коснулись повязки на глазу.       — До самого конца.