Бытовые проблемы Комиссии

      Была ли то наивность или же настоящая глупость, но Фроуд надеялся, — веру он утратил в тот день, когда отец вернулся с обугленным трупом на руках, — что у него получится. Держался уверенно, отдавая указания подчиненным, хотя внутри всё сотрясалось так сильно, будто как тогда, в детстве, хотел вырваться хаос в истошном, полном отчаяния крике. Но всё катилось в бездну непростительно быстро.       — Мистер Харгривз-Трафэл! Тело разрушается! — в панике позвал один из медиков.       — Опять?!       Это был уже четвёртый сосуд, буквально рассыпавшийся после, казалось бы, удачной попытки переноса естества. Не проходило и пяти минут, как тело будто возгоралось, вновь покрываясь ожогами и язвами, билось в агонии, словно переживая снова и снова события той треклятой миссии.       — Куда не переливай сильную кислоту, она разъест всё, — хрипло повторял себе под нос Фроуд, видя очередной провал.       Но дело не только в эссенции естества, принявшей на себя мысль и ощущение смерти, последней жертве, а еще в парадоксе, созданном отцом. Конечно, Пятый не хотел вредить своей любви, а наоборот, желал спасти, но в итоге сам загнал Ингрид в своеобразную капсулу, которая, только попробуй изменить, отмотает время и вернёт в то жуткое ощущение боли. А что ещё хуже, отец не мог этого исправить.       — Дол, — тихо позвал Фроуд, ощущая присутствие сестры в отделении. Она не должна была приходить и уж тем более видеть страдания матери, бьющейся в конвульсиях на койке. Но раз она здесь... — Мне нужна твоя помощь.       — Я не медик и ничего в этом не понимаю, — сухо и даже чрезмерно грубо ответила Долорес, поравнявшись с братом. Ей просто плохо. Она виделась с отцом, от которого осталась лишь оболочка, а сейчас увидела мать, от которой... Уже почти ничего не осталось.       — Но ты обладаешь силой, схожей с отцовской…       — Я понятия не имею, что и как он сделал, чтобы произошло такое.       Голова и без того гудела, хотя Роланд вообще не подавал голоса — он боролся с ужасом, забранным у отца. Глаза за секунду застилались солёной влагой, глотку драли когти собственной беспомощности и ненависти, а отметины-полумесяцы от ногтей на ладонях давно успели побограветь. Какое отвратительное чувство слабости испытывал в это мгновение Фроуд, не обладавший ни способностью сестры и отца, ни силой близнеца. Оставалось лишь просить.       — Был бы кто-нибудь, кто мог бы отмотать время именно её…       — Но такого человека нет, — отрезвила вновь своей жестокостью Долорес.       — Тогда поступим иначе, — спустя минутную безмолвную паузу ответил Фроуд, чувствуя, как страх и отчаяние сменялись гневом, — не можем отмотать, тогда будем останавливать.       Долорес не сразу, но издевательски усмехнулась. Её нельзя было винить — её всё это потрясло чуть ли не сильнее всех, кто наблюдал за миссией. Нежелание что-либо делать скрывало за собой банальное опасение наломать ещё больше дров. Она замыкалась всё больше, погружаясь в мрачные воды вины. Это грозило опасностью для всех.       — Долорес, — уже серьёзнее обратился Фроуд, повернувшись к сестре лицом и заглядывая в глаза. Пустые, почти стеклянные. И покрасневшие от частых трений, потому что не хотела ронять горькие слёзы. — У нас уже нет вариантов. Либо слепо ищем того, кто может отмотать часы мучений нашей матери, и плевать, где и кто он, либо ты останавливаешь время, и мы стараемся за этот период сделать хоть что-то, либо…       — Либо что?       — Либо она умирает. И тогда ты обо всем этом расскажешь отцу, всей Комиссии, и признаешь, что Саймон победил, — чуть ли не выплюнул он последние слова, чувствуя желчь на кончике языка.       Конечно, это подействовало. Как очень больная, но честная, справедливая пощечина. Правда не совсем понятно, мысли о встрече с отцом с тяжелой новостью или же о предателе и разрушенном мире их семьи так подействовали, но это было не так важно, как проблеск в голубых глазах и поджатые губы.       — Есть ли хоть какой-то шанс, что это поможет? — спросила Долорес, вынимая руки из карманов и показывая дрожь пальцев.       — Я не знаю, честно… Метафизики не могут создавать новые сосуды — материалов уже просто не хватает. Но других идей у меня нет, а мы должны хоть что-то сделать. Попробовать, чтобы понимать, что мы сделали всё.       — А если?..       Но Долорес не договорила, опустив голову. Глубоко вдохнула, после чего выдохнула. Не временя задаваться вопросами и думать о всех возможных вариантах провала. К тому же, Роланд говорил, что если Фроуд догадается, придумает, как поступить, то он сможет спасти всех. Всех их. Остатки ли это слепой веры в брата или же великое таинство существа, сотканного из хаоса, но он был уверен. Значит, шанс всё же имелся.       — Хорошо. Что я должна буду сделать?       — Во-первых, мне нужно знать хотя бы приблизительное твоё максимальное время остановки времени, — затараторил Фроуд, вызывая кнопкой медиков и метафизиков и следом хватаясь за блокнот с ручкой.       — Минут десять, может меньше, но точно не больше… Всё от обстановки зависит.       — Сойдет, нам нужно хотя бы минут семь или восемь, чтобы поймать момент несостыковки естества с сосудом. Второе, это замедление будет действовать на всех или ты можешь контролировать только маму?       — Я… Могу останавливать окружение, делать что-то вроде купола, вокруг которого всё замирает. С одним конкретным человеком не пробовала… — виновато призналась Долорес.       — Ясно. Не страшно, — она удивилась, услышав такое спокойствие в голосе брата, — у нас остались приборы, которые мама создавала для вас с отцом. Помнишь, те, что для контроля и наблюдения ваших сил?       — Но Саймон… Он же украл?       — Один из четырёх. Нам хватит.       Не видела какими именно, но Фроуд быстро заполнял блокнот расчетами, будто захваченный новой идеей. Точнее, вдохновленный шансом. Казалось, что уголки его губ даже вздрагивали в подобии улыбки, а в глазах загорался огонь, пока зал заполняли уставшие, но готовые к работе учёные и врачи. Ими двигала только преданность, но не Долорес или её братьям, а бывшим руководителям, которых они желали спасти — уважение было сильнее страха перед парой киллера и метафизика.       Напряжение становилось ощутимее, стоило только всем собраться и приступить к работе. Оно давило и душило, но каждый из присутствующих старался держаться, даже если ноги были готовы подкоситься в следующую же секунду. Фроуд и его команда работали слаженно — это восхищало и вместе с тем невероятно пугало Долорес. Она могла стать проблемным винтиком этого механизма. Любая оплошность с её стороны приведёт к катастрофе.       — Ты всё можешь, — прохрипел Фроуд через марлевую маску. — Даже если наломаешь дров. Это лучше, чем ничего. Просто попробуй.       Слова брата ни капельки не утешали. Ладно напортачить на кухне, не справиться с байком, да с чем угодно — от этих мелочей зависела бы только её собственная жизнь и гордость. Но не в этом случае…       — Дол, — позвал Фроуд, вырывая из разъерённого роя мыслей. Судя по тону, звал не в первый раз. — Долорес, замедляй! Сейчас!       Дрогнула, прижав голову к плечам, но вскинула ладони, которые тут же сжала в кулаки. Так действовало её замедление — схватить нить времени, прервать путь, заставив сбавить ход. Долорес сжимала руки так сильно, что капли крови пали на давно испорченные полы под койкой матери, содрогалась, стараясь держать силу под контролем и надеясь, что продержится на минуту или три дольше. А потом ударил крик Фроуда, заставивший прийти в себя.       — Нет! Не опять!       — Почему время не замедлилось?.. — испуганно спросил кто-то из шестёрки в противогазах. — Куратор?..       Способность не сработала. В самый ответственный и важный момент силы просто исчезли. Бесполезная. Долорес не могла что-либо ответить, ведь стыд и вина встали поперёк горла. Она даже руки разжать не могла — контроль был утрачен не только над силой, но и над собственным телом. А когда она смогла открыть рот, то из него вываливались лишь звуки букв, которые из-за усилившегося на панике речевого дефекта просто не могли связаться во что-то членораздельное.       Так хотелось, чтобы кто-то успокоил сейчас. Чтобы взял в свои руки, снял с её плеч этот неимоверно тяжёлый груз. Но Фроуд не мог разделиться надвое — в его приоритете была мать, которую он никак не мог отпустить. Роланда не стоило ждать, ведь в его приоритете была боль отца, которая топила ничуть не меньше напряжения в отделении. А медиков она просто не слышала. Лишь собственный пульс, сдавленное дыхание и треклятый шум в голове.

      Ты никудышный Куратор. Бесполезная. Это ты во всём виновата.

      — Просто расслабь немного руки.       До боли и горечи знакомые мужские ладони накрыли её трясущиеся кулаки, заставляя те перестать дрожать, и осторожно, плавно развернули их пальцами вверх.       — Ты должна видеть, какую именно часть времени держишь, — спокойно объяснял родной бархатистый голос, полный понимания, трепета и такой сейчас необходимой отцовской любви.       И в этот самый миг время действительно остановилось. Не стало течь медленно, а именно замерло, заставив застыть в жуткой картине разрушение оболочки на койке: до видных алых трещин, словно у разбитой куклы, до новых пузырей ожогов, готовых лопнуть, до зловонной черноты плоти. Получилось.       — Сработало… — прошептала Долорес, не веря собственным глазам.       Но лишь мгновение спустя осознала — на самом деле что-то не так. По обозлившимся — нет, они на самом деле были напуганы, — лицам медиков и учёных, смотревших на неё. По шоку во взгляде брата ей за спину. И по реальным, очень теплым ладоням на её руках.       — П-папа?.. — тихо позвала она, всё ещё не веря в происходящее.       — Не стоит его так называть, — послышался чужой мужской голос. Низкий, неприятно волнительный, но странно при этом мягкий и насмешливый. — Его сейчас нельзя отвлекать.       — Вы ещё кто? — быстро оскалился Фроуд, хватаясь за скальпель.       — Помощь, которая вам так нужна. А потому, мальчишка, сам не отвлекайся. У нас есть работа. Поговорить всегда успеем.       Незнакомец поравнялся с Фроудом, и теперь Долорес могла посмотреть на высокого крупного мужчины с рыжей бородой и в белом халате. На секунду почудилось, а потому дурно стало, что его знали все присутствующие. А брат с сестрой и вовсе видели его на фотографиях в семейном альбоме, которые когда-то показывала мама. Но нет, это был кто-то другой, не такой добродушный, не такой мирный. Больше медведь, чем старый мудрый лис. И Долорес, пусть и успев позабыть, всё же знала его имя.       — Грид Трафэл?       — Рад, что вспомнила, — мягко улыбнулся гость иной вселенной. — И да, позади тебя Номер Пять Харгривз, не ваш, конечно, но по способностям явно лучший.       Второй гость ничего не стал отвечать — был слишком занят контролем чужой способности. А ещё, пусть ни Долорес, ни кто-либо другой из присутствующих этого не видел за маской на его лице, ему было чертовски больно видеть перед собой тело не своей истинной возлюбленной.       — Все разговоры по нашему присутствию опустим на потом, — отвлёк Грид, надевая причудливые очки, стёкла которых переливались перламутровым светом, — сейчас нам нужно закрепить естество и не дать при этом оболочке тела расколоться вновь, верно?       — Да, — одновременно ответили брат с сестрой, но Фроуд уточнил, — только как? Мы никогда не сталкивались с нечто подобным…       — Да прям уж? — возмутился Грид, переводя взгляд на метафизиков в противогазах. Те, было видно, замялись. — Доставайте иглы.       — Все инструменты здесь, — недовольно одёрнул Фроуд, указывая на тележку со всем, что могло пригодиться для операции. — Какая нужна?       — Я не… Так, стоп. Ты, горе-учёный, с материей вообще работал когда-нибудь?       — Конечно. И не один раз, — Фроуд начинал закипать, ведь ему хотелось как можно быстрее разобраться с оболочкой, а не выяснять отношения с малознакомым мужиком, от которого почему-то веяло чем-то родным. — Если вы явились показать свои знания, а не помогать!..       — При смене руководства мы стали плести из материи, — неуверенно вклинился учёный в зелёном противогазе. — Мисс… Миссис Харгривз-Трафэл изменила устав и запретила применение грубой силы к материи, в частности использовать при работе с ней метафизические иглы…       — Серьёзно?.. — Грид заметно забеспокоился, понимая, что ситуация только одним этим моментом усложнилась в раз двести.       — Что за метафизические иглы?! — сквозь зубы спросил Фроуд, злясь от потери времени. — Впервые о таком слышу!       — Иглы метафизиков, придуманные и созданные для работы с материей. Они настолько острые, что с лёгкостью проходят сквозь пространственное поле всего существующего: кожа, камень, воздух, звук, запах. Всего. Они нужны для новых изобретений и изменения имеющейся основы, — пояснил быстро Грид. — И вы хотите сказать, что у вас нет самого главного инструмента отдела?       — По требованию руководства все иглы были уничтожены… — промямлил робко жёлтый «противогаз».       Грид лишь прикрыл рот рукой — не хотел лишний раз нагнетать обстановку ругательствами. Надо было думать, искать новое решение, ведь с собой он ничего такого не принёс, да и не спасло бы, ведь это могло привести к нарушению пространства чужой линии времени и измерения.       — А создать новую?! — не унимался Фроуд. — Есть какой-то рецепт создания этого дерьма?!       — На это нет времени, да и рецепта или чертежа никто не знает и не видел из нового поколения метафизиков… Таракан, — обратился Грид к чужому Пятому.       — Не называй меня так.       — Здесь иначе нельзя. Давай обратимся к твоей версии Ингрид и попросим…       — Нет, — отрезал Пятый. — Ей нельзя ни быть здесь, ни знать о ситуации, и тем более нельзя видеть происходящее. К тому же…       Пусть этот Харгривз в своей вселенной занимал иной пост, поэтому никогда не был Куратором, однако, он был самым близким к оригиналу, а потому одним ядовитым взглядом заставил чужих сотрудников содрогнуться.       — Одна иголка должна была сохраниться. Ингрид никогда не уничтожила бы то, что принадлежало её отцу.       — И то верно… — в один голос согласились Фроуд с Гридом, но и эту надежду мигом разбили.       — Господин Гарольд никогда не пользовался этим. Не в нашей вселенной, — даже забавно стало от того, какой враждебной оказалась, словно по щелчку пальцев, шестёрка. — К материи он был милосердным.       — Да вашу ж мать…       Они зашли в тупик. Даже со знанием того, как всё исправить, даже с дополнительными мозгами и способностями из других миров, они ничего не могли сделать. Может время и остановилось, но на деле оно всё больше и больше ускользало и терялось в пустых разговорах. Долорес уже начинала чувствовать слабость, но спасибо Пятому, что делился своей энергией — незаметно, но он понемногу делился силой с ней, создавая будто бы небольшой поток через руки. Но даже так, сложившаяся ситуация не могла стать лучше… Пока учёный в красном противогазе не покинул поспешно отделение.       — Кто отпускал?! — рявкнул Фроуд, но тут же затих, почувствовав на плече тяжесть ладони.       — Подожди.       Учёный действительно вернулся, ещё и не с пустыми руками — с маленькой коробочкой, покрытой каплями давно засохшей крови и с инициалами на крышке. «Ш.Д.». Метафизики, пускай лиц и не видно было, заметно распереживались. Засуетились, явно понимая, что их коллега притащил. Да, это была игла. Идеально заточенная, в форме полумесяца, сверкающая, будто совершенно новая и ни разу не использованная. Но при этом отдающая чем-то жутким, нездоровым. Давно провонявшим смертью.       — Удивительно, что именно его иглу вы сохранили, — с язвой усмехнулся Пятый, пока Грид перенимал коробку с нужным инструментом из рук запуганного учёного.       — О ней благополучно забыли… — Одним лишь взглядом чужой Харгривз приказал не лгать. — Миссис Харгривз-Трафэл сохранила её в качестве напоминания…       — Страшная женщина, — с улыбкой восхитился Грид. — В любом случае, у нас есть то, что нам нужно. Ещё и не просто метафизический инструмент, а игла того, кто не дал бы вашей матери погибнуть просто так. Кусок материи, я надеюсь, вы отыщите быстрее?       Без лишних слов другая пара учёных, кивнув, так же покинули отделение, а после возвратились со всем необходимым — обычные сотрудники, да и не все метафизики могли увидеть на принесённом подносе расходники, но Грид благодаря очкам, которые быстро снял и водрузил на Фроуда, был доволен.       — Отлично. Одежду же штопать умеешь? — уточнил Грид, с любопытством наблюдая за растерянностью мальчишки, от которой не осталось и следа после вопроса.       — Умею. Приступаем.       Если бы не Пятый, из-за всей этой возни Долорес бы давно уже рухнула на пол, поэтому она, ещё не до конца теряя силы, возрадовались появившемуся шансу. Мысленно возносила просьбы всем существующим божествам о помощи, пока брату натягивали перчатки, а в иглу будто бы вставляли невидимую нить. Но пришлось прервать молитвы из-за яростного рёва в голове — голос Роланда заставил содрогнуться и сестру, и близнеца, стоило тому только взять инструмент в руки.       «НЕ СМЕЙ КАСАТЬСЯ НАШЕЙ МАТЕРИ ЭТИМ!»       — Малец, ты чего? — недовольно спросил Грид, но тут сжал челюсти от вида почерневшего белка правого глаза. — А вот это уже интересно…       — Нужен другой способ, — грубым раздвоенным голосом заговорил Фроуд. Точнее, контроль выхватил Роланд. — Мы не станем использовать нечто столь отвратительное!       Медики и Пятый опешили от резкого изменения настроения. Долорес уже просто не имела сил для удивления и споров — старалась просто не потерять сознание. Метафизики занервничали, ощущая скачок хаоса. А вот Грид лишь улыбнулся, видя то, что явно скрывали от многих.       — Как много мне хочется узнать… Но оставим это на потом, — Грид осторожно склонился, желая поравняться взглядом с существом, скрытым в теле другого. Его голос стал неприятно строгим и грубым. — Это единственный и действительно рабочий способ спасти вашу мать. И либо ты им воспользуешься, переступив через себя, либо она умирает. Выбирай.       — Брат, — осторожно, стараясь всё ещё сохранить в секрете правду о старшем близнеца, обратилась Долорес. — Нам пришли помочь. Нам дали возможность хоть немного исправить ситуацию. Мы должны ей воспользоваться, даже если это не самая хорошая идея…       «Блядство…» — после недолгого молчания раздалось в голове.       Чернота с глаза спала, но строгость во взгляде не исчезла. Она сменилась готовностью к действию. Ведь времени осталось не так много.       — За работу.

***

      В теле ещё блуждала неприятная дрожь, а сердце, этот башенный мотор, билось так, что грудь заметно дергалась под каждый пущенный удар. Голова одновременно была пустой и тяжёлой. Но Фроуд наконец позволил себе растечься в кресле комнаты для отдыха и, пусть и в полном рабочем обмундировании, выдохнуть.       — Получилось… — просопел он, чувствуя усталость и жуткую тягу уснуть на четверо суток. Равноценно тому, сколько он не отходил от койки матери. — Наконец-то получилось…       — Ага… — пролепетала Долорес, потерявшая столько сил, что в итоге её на руках вынесли из палаты и уложили на софу, укрыв пледом.       — Только не расслабляйтесь раньше времени, — нарушил мгновение покоя Грид, наблюдавший то за молодняком, явно не готовым к такой нагрузке, то за «Тараканом», что стоял у входа в комнату и заглядывал в небольшой стекольное окошко в двери. — А то опять придётся хватать материю зубами.       Фроуд на этих словах на секунду нахмурился, а потом устало выдохнул, откидывая голову на спинку кресла. Да, расслабляться нельзя, иначе в самом деле могла повториться сцена, которая чуть не обратила в прах их последнюю попытку спасти мать.       Материя не захотела соединяться с телом Ингрид. Да, какое-то время она соединила куски разошедшейся плоти, скрыла жуткие трещины сосуда и сгладила ожоги. А потом, словно опарыши, прогрызающие оболочку, нити материи решили распуститься и освободиться. Это было отвратительное зрелище. И окрашивалось оно жутью всё сильнее — тело будто начинало не вновь возгораться и тлеть, а по-настоящему гнить. Материя, впитав в себя частицы человека и окружения, начала изменяться во что-то новое, забирая при этом остатки чужой жизни. Тогда даже Грид отступил на шаг, теряясь, что уж говорить про метафизиков и медиков, которые никогда с подобным не сталкивались.       — Мальчишка отлично справился, — отметил неожиданно Пятый-Таракан. — Он имеет право немного отдохнуть, так что не нагнетай.       Да, пока остальные не знали, что делать с этой катастрофой, Фроуд, преисполненный непривычным, даже по меркам Роланда, гневом, вырвал испорченные нити, желавшие обжечь открытые участки кожи, вдел в иглу новую и вновь зашил плоть матери. Скалился, почти рычал в ярости.       — Треклятая материя, не еби мозг и просто выполняй свою работу! — Фроуд аж заорал, когда нить решила вновь действовать не по плану. — Я разорву тебя на части! Поэтому подчиняйся!       Зашивал, затягивал максимально туго, сжимая материю зубами до ожогов на губах, создавал узлы, чтобы не смела распутаться вновь, и зашивал дальше. Не обращая внимания на ощутимый страх от шестёрки, не глядя на настороженного и обозлённого лже-отца, не вслушиваясь в тираду брата прекратить издеваться как над материей, так и над матерью, и не замечая восхищённой улыбки Грида. Фроуду было плевать на всё. В особенности плевать на возникший из-за его действий в глазах других облик жуткого и злобного учёного. Он должен был спасти. И он сделал это. Естество в итоге приняло новый сосуд, пусть и местами повредило оболочку — пришлось всё же использовать бинты и специальные пластыри.       — Глядишь, станешь новым лучшим практиком, — рассмеялся Грид.       Но Фроуд ничего не ответил. Просто вздохнул и отвернулся, не желая тратить последние остатки сил на язвы.       — Как вы здесь оказались? — отвлекла на себя Долорес. Она попыталась встать, но тут же почти рухнула обратно — чужой Пятый мгновенно переместился и успел поймать за предплечья, после чего аккуратно уложил на место.       — С помощью куба? — вопросом на вопрос ответил Грид так, будто это был максимально очевидный ответ.       — Я не… Ладно. Почему вы здесь? — спросила Долорес, глядя в обеспокоенные глаза, напоминавшие отцовские. — Как вы поняли, что нам нужна помощь?       — Не знаю, как этот шкаф с учебниками по метафизики, — съязвил после короткой паузы Пятый, кивая в сторону Грида, — но я просто почувствовал, что что-то с вашим отцом-идиотом и матерью не так.       Фроуд и Долорес недоверчиво покосились сначала на одного гостя, а потом на второго. Прежде чем ответить, Грид недовольно фыркнул — видимо, не хотел объяснять якобы банальные вещи.       — Пусть мы и не являемся копиями или тенями прошлого, а считаемся полноценными и отдельными личностями, но я и этот Таракан всего лишь версии людей. Когда как ваши отец с матерью — это первоначальные точки, от которых произошли мы. Они являются первородными оригиналами. И мы, другие вариации, связаны с ними. Какие-то, очень далёкие и малость нереальные, чувствуют это слабо, иногда как дежавю или лёгкое недомогание. За ними сохраняются только связи с другими людьми, порой они идут схожим с оригиналами путём, но для них вся эта связь ощущается выдумкой. А те версии, что стоят ближе, — Грид указал на себя и Пятого, — испытывают боль, которой подвержены ваши родители. Они же в ответ чувствуют нас, но в сотни раз слабее. Они — огромное зеркало. Мы же лишь разнообразие их крошечных осколков.       — Сложно, — в унисон ответили нахмурившиеся Долорес с Тараканом.       — Понятно, — прохрипел Фроуд, приподнимаясь с кресла. — А с нашими версиями так же?       — Не совсем. Вы, как бы это грубо не звучало, ошибки. Вас не должно быть. Но вы есть, а потому в большинстве иных вселенных вы либо не существуете совсем, либо настолько далеки ваши версии от вас, что связи просто нет.       — Вот как… Интересно.       — Поэтому, если вы решитесь отправиться в иную реальность и захотите вступить в контакт, у вас это не получится. Потому что вселенная просто не сделала связь между…       Грид не успел договорить из-за другого Пятого — тот что-то услышал или почувствовал, а потому сорвался с места в прыжке и переместился к двери. Тёмные густые брови сместились к переносице.       — Нам пора уходить, — обратился Таркан к своему попутчику. — Этот идиот не должен нас увидеть.       — Чего? — подорвалась Долорес вновь, обретая второе дыхание. — О чём ты?       Осторожно, стараясь не издать лишнего скрипа, Пятый открыл дверь, демонстрируя на полу несколько капель крови.       — У вас как-то дерьмово следят за больными.       — Отец очнулся?! — Уже подскочил Фроуд, позволяя брату захватить контроль над телом.       — Вроде того. И его нужно остановить, а то натворит бед, — недовольно усмехнулся Таракан, не скрывая отвращения. — Но мы вам в этим не помощники.       — Почему это? — не сдержалась Долорес, поднимаясь на дрожащие ноги.       — Потому что он и так нестабилен, а наше присутствие расшатает его ещё сильнее. Так что следите за ним, а мы пошли, — сказал Грид, поднимаясь с места и следуя за чужим Харгривзом. Но остановился у порога и обернулся, глядя на Фроуда. — Малец, ты только учти, что когда ваша мать проснётся, возможно, вам потребуется вновь воспользоваться иглой и материей. Чувства, с которыми она жертвовала собой, очень сильны, а из-за этого они могут начать вновь разрушать оболочку. И тебе придётся забрать их.       Не сразу, но брат с сестрой поняли, что последние слова касались не их, а Роланда. Всё же Грид действительно почувствовал его.       — А потому будь осторожен, когда это время наступит. Уж больно мне хочется увидеться с вами живыми вновь.       На этих словах гости других реальностей исчезли в портале знакомого изобретения в форме куба. Копия Пятого не соврала — нестабильный оригинал очнулся и, пугая своим видом сотрудников ночной смены, перемещался по палатам в поисках своей супруги. Теряя кровь из-за способности, Пятый, словно неприкаянный призрак, не мог остановиться и просто продолжал делать скачки в пространстве, врезаясь во всё подряд, пока не столкнулся с детьми. Роланд крепко держал отца за предплечья, надеясь, что так прыжки прекратятся.       — Я хочу её увидеть…       — Понимаю, но… Отец, не стоит так делать, особенно в твоём нынешнем состоянии, — осторожно объяснял Роланд, чувствуя дрожь и слабость от ранее крепкого тела.       — Мне нужно её увидеть… Хочу убедиться, что с ней всё в порядке…       Он бы не смог этого сделать. Увы, какой бы не была удачной в итоге операция, кое-что исправить они не смогли. Ингрид так и не пришла в себя, она оставалась в коме, даже когда её, по сути, вывели из искусственной. Она не просыпалась, а её показатели были ниже минимального порога, пусть и вполне стабильными. Как объяснил Грид, хоть тело и было восстановлено, но нутро ещё напугано и изранено, поэтому пробуждение зависит только от желания самой Ингрид. Так что Пятый, дабы не уйти в полное отчаяние, не должен был её видеть.       — Она сейчас спит, — подключилась к разговору Долорес, ласково поглаживая отца по сгорбленной спине. Он так ослаб и исхудал, что можно было даже позвонки прочувствовать.       — Но мне нужно её увидеть, — заметно злился Пятый, сжимая руки в готовности совершить новый прыжок.       — И ты увидишь её, — отвлёк Роланд, хватаясь за отцовское помятое лицо. — Но позже. Тебе самому нужно отдохнуть.       Пусть и не хотелось прибегать к этому вновь, но Роланд, как и тогда, в день возвращения родителей с последней миссии, забрал себе боль отца, вынуждая того обмякнуть и погрузиться в очередной крепкий сон.       — Не увлекайся, пожалуйста, этим, — попросила Долорес, замечая, как теперь потряхивало братьев.       — Не беспокойся, — отозвался тихо Роланд, придерживая отца. Но тут же усмехнулся, видя недовольство в глазах сестры. — Пока терпимо.       — Я позову медиков, чтобы они перенесли отца, а потом и мы пойдём отдыхать.       Ни Роланду, ни Фроуду, ни Долорес не нужен был сон — ведь они в самом деле ошибки, а не люди. Но последние дни вытрясли из каждого всё, что только можно и нельзя, а потому старшие так желали упасть в объятия кроватей. Только один Фроуд так и не осилил закрыть глаза. Ни в эту ночь, ни в следующие десять. Он ждал, когда его создатель, бог, учитель и мать в одном лице наконец очнётся.       — Мама… — тихо звал Фроуд в пустой палате. — Возвращайся скорее…

***

      Веки налились такой тяжестью, что казалось, будто глаза вовсе не получится открыть после крепкого, но почему-то неприятного сна. Но когда это сделать всё же удалось, Ингрид засомневалась в качестве своего зрения. Конечно, оно успело испортиться за годы работы с материей, но чтобы перед глазами всё плыло серыми пятнами — не могла же она стать дальтоником.       — Я ослепла? — спросила она сама себя, поднимая руки. Вполне себе чёткие, обычные, пять не почерневших пальцев на каждой ладони, чуть обломанные стандартные с землёй под пластинами ногти. Просто серые.       Со вздохами и недовольством Ингрид осторожно привстала на локтях, после чего постаралась сесть. Тело было под контролем, это хорошо. Ноги на месте, но, в счёт брюк и кед, чёрно-белые, как и трава, деревья, песок. Всё вокруг больше напоминало старый чёрно-белый фильм, частью которого она сама неожиданно стала.       Поднявшись, — удивительно, что не унесло в сторону, — Ингрид неспешно побрела по тропинке, которой ещё мгновение назад не было. Будь это хоть чуточку похоже на реальность, Ингрид ни за что не пошла бы по предложенному пути. Но сейчас, чувствуя пустоту и какую-то странную неправильную лёгкость, она сделала шаг навстречу неизвестному. Потому что больше её ничто не держало. И потому, что она знала истину, которую решила озвучить, лишь когда остановилась у маленького серого озера. В отражении на короткое мгновение мелькнул рыжий цвет, которым ранее горели её волосы, но с каждой секундой они принимали правила и оттенки мира.       — Я умерла.       — В какой-то степени да, ты умерла, — раздался рядом незнакомый девичий голос.       Да, совсем близко к ней стояла девочка в белом платье и шляпке. Рядом с ней был велосипед. Походила больше на подростка с характером, — кто-то тоже был таким, но кто? — но, как бы не скрывалось за личиной невинности, в действительности это существо не имело точного описания. Лишь имя и статус, который даровали смертные люди.       — Но всё же это не так.       — Тогда почему я здесь? — тихо спросила Ингрид, вновь устремив взгляд на отражение в воде. Оно менялось: маленькая девочка лет четырёх или пяти с косичками и цветком-заколкой, заплаканный подросток, проклинающий одним лишь взглядом, целеустремлённая молодая девушка-метафизик, чудовище… нет, измученная женщина, прячущая боль за доспехами, вновь девушка, готовая убить во имя кого-то. И обугленный живой труп. — Я же точно умерла. Меня некому спасти.       Девочка со шляпкой ничего не ответила. Только с тоской посмотрела, но уже не в отражение, а на пустую оболочку, напоминавшую человеческую женщину. Разбитую внутри и снаружи. Лишённая былых блеска и величия. Действительно труп, утративший душу и желание жить.       — Тебя направили сюда, чтобы не потерять окончательно.       — Странно… Я уже потерялась…       С Ингрид не имело смысла разговаривать. Она, как сама отметила, потерялась. И мало кто мог ей помочь выбраться из этого места и собственной пустоты. Даже Творец всего сущего, сам Господь не мог протянуть ей руку для спасения. Только дать направление.       — Тебя ждут, — сказала девочка, резко подняв руку с выставленным указательным пальцем в сторону. — Иди. И больше не теряйся.       Ингрид помнила, что в той стороне было только поле, а чуть дальше — холм с одиноким деревом. Но в одно мгновение это поле накрыло снегом, медленно падающим большими хлопьями на небольшую деревянную избу. Из трубы валил дым. В окнах, всё таких же чёрно-белых, будто бы горел мягкий свет. Веяло теплом, уютом и чем-то до слёз знакомым.       — Дом… — пролепетала Ингрид, срываясь с места. И тут же останавилась от слов девочки.       — Мне очень жаль. Правда.       — А мне нет. Больше нет.       Запыхавшись, Ингрид бежала к избушке, к знакомому зимнему пейзажу и теплу, которого никогда раньше не было. Она ждала встречи. Хотя бы с ней. Оказавшись у двери, что ранее казалась нормальной, если не маленькой, Ингрид почувствовала, что теперь та казалась огромной, что аж до ручки не дотянуться — нет, это она сама стала младше. Оставалось только стучаться и кричать слова, от которых глаза задирали от слёз.       — Матушка! Это я, Ингрид! Мама!       Хватило пары стуков, чтобы послышались торопливые шаги и женское бормотание. И вот дверь открылась, а на пороге она. Взволнованная, с выбившимися из косы волосами и неправильно блестящими чёрными глазами, которые виделись, как тогда, в детстве, карими. В своём домашнем тёплом сарафане поверх рубахи, без украшений и изысков, но всё равно невероятно красивая, стройная и хрупкая. Живая и здоровая телом и разумом.       — Мама… Я!.. — сорвалась Ингрид на рыдания, тут же котёнком вжимаясь в материнский живот. Тёплый, родной.       — Мой све… Доченька моя, — всхлипнула женщина, крепко обнимая девочку. — Ты наконец-то дома… Мы так ждали тебя. Заходи скорей, а то замёрзнешь!       Сначала Ингрид не поняла, о каких «мы» говорила мама — не было ни скотины, ни домашней птицы, ни уж тем более кошки или собаки в их маленьком домике. Как и не было в нём раньше тепла от огня в камине. Но стоило услышать очередные шаги, уже потяжелее, как сердечко детское сжалось сильнее, а слёзы не желали больше останавливаться.       Мужчина. С густой бородой и усами, с волнистыми волосами, когда-то рыжими, убранными назад. С веснушками на лице в районе носа и щёк — кому-то ведь они тоже достались. И серыми, но всё ещё напоминавшими поле васильков, глазами, полными таких же слёз, как у самой Ингрид.       — Папа…       — Мой маленький цветочек…       Объятия крепкие, безумно тёплые. Сам он крупнее и сильнее её, пятилетней девочки, а трясло его так, будто листок дубовый на разъярённом ветру. Для неё сейчас он медведь на вид — да только нет в нём той жути и силищи.       — Лисичка моя, я так скучал по тебе, — тихо повторял отец, гладя по мягким, словно нежнейший мех, волосам и роняя в них горячие слёзы.       — Наконец-то мы все вместе, — присоединилась к объятиям мать, то шмыгая носом, то всхлипывая.       Потребовалось время, чтобы каждый успокоился. И ещё немного, чтобы прекратить объятия и выйти на задний двор к колодцу — умыть лица и руки, ведь впереди ждала готовка. Следовало отметить вкусным ужином долгожданную встречу. Мама помогала с чисткой овощей, пока папа занимался разделкой бараньего мяса. Потом они вместе резали морковку с картошкой, засыпали всё в котёл, под которым предварительно развели огонь. В доме запахло травами, а потом — невероятно ароматным рагу и лепёшками, которыми мать никогда не радовала её в детстве. Отец подготовил бочку пива, сваренного на сладком меду и травах, и разлил его по графинам — один пустой, а другой, для маленькой дочери, с водой, чтобы разбавить и без того слабый напиток. А мать расставляла на столе миски с ягодами, бобами, сушёной треской. Это был настоящий пир, которого никогда не было в её настоящем доме на территории теперь существующей норвежской деревеньки. После сытного ужина, когда за окном уже во всю царствовала ночь, Ингрид лежала между родителями на расстеленных поверх соломы различных мягких шкурах. Не на сомнительной деревянной и неудобной платформе и с разорванным тканевым мешком вместо одеяла. Живот приятно тянуло тяжестью после еды, хотелось крепко заснуть, попросив отца с матерью спеть песенку или рассказать сказку. Но вместе с тем внутри что-то тревожило, словно, если она заснёт, то всё это исчезнет.       — Ничего не бойся, наш маленький огонёк, — на ходу придуманной песней заговорила мама, ласково поглаживая детские щёчки, словно почувствовав волнение дочери. Нанна никогда не называла её так. — Теперь мы вместе. И всегда будем рядом.       — Всегда-всегда? — не веря спросила Ингрид, сначала глядя на отца, который всегда чертовски плохо врал, а потом на мать, одарившую её самой нежной улыбкой. Которую никогда ей не дарила.       — Всегда-всегда.       И не соврала. Они теперь всегда вместе — дома, во дворе, в лесу, пока собирали ягоды и травы, у реки, вытаскивая сети с уловом. Порой отец учил вытачивать наконечники стрел из дерева или как чистить рыбу. Смешно было наблюдать за тем, как Ингрид ловчее всё делала, будто зная всё в разы лучше него. Даже шкуры срезала аккуратне.       — Будто до этого уже жила жизнь в другом времени, — смеялся отец каждый раз, за что всегда получал ложкой по макушке от матери.       — Просто руки из нужного места выросли. Да голова у девочки нашей светлая.       — И то правда, — неловко соглашался отец, но как только мать поворачивалась спиной, он становился то ли слишком серьёзным и задумчивый, то ли всё больше встревоженным с каждым днём.       — Всё хорошо? — из раза в раз спрашивала Ингрид, но отец лишь улыбался. Как-то устало и грустно.       — Да, мой цветочек. Ведь ты рядом с нами.       Так проходили дни и ночи, недели и месяцы. Ингрид росла, превращаясь то в бойкого подростка, то в деву, витавшую всё чаще и чаще в облаках. Но всё ещё счастливую — ведь семья рядом. А та ли это семья?       Вместе дома, в лесу, у реки. Вместе готовили, стирали, убирали, рыбачили. Но не охотились и не занимались скотом, при этом мясо, молоко и яйца были всегда. Вместе спали, пели, играли. И так каждый день.       — А почему бы нам не отправиться в путешествие? — спросила как-то Ингрид, вместе с матерью нарезая овощи для рагу. Оно уже поперёк горла стояло. Вот бы кто-нибудь сделал фирменную веганскую лазанью. — Взять карви и…       — Зачем? — В голосе матери зазвучала непривычная сталь и холод. — Нам же и здесь хорошо.       — Да, но…       — Подобные походы очень опасны, тем более для ребёнка! — тут же перебила мать. И не важно, что Ингрид давно не ребёнок. Уже больше ста лет.       — Но неужели?..       — Тебе плохо здесь? Тебе плохо с нами? Ты что, не любишь свою семью?!       — Н-нет, просто… — Ингрид искала поддержки от отца, но он, нахмурив брови и сжав челюсти, продолжал резать мясо.       — Вот и закрыли на этом разговор. Никаких походов. Поняла?       — Да, матушка, — покорно согласилась Ингрид, пока внутри бушевал протест. Ей с двадцати пяти лет уже никто ничего не запрещал. Даже супру…       Но полет недовольства и подготовку к ужину резко прервал камень, разбивший окно. Благо, отец успел среагировать и, притянув к себе, уберёг от осколков.       — Что за?! — рассвирепел мужчина, заглядывая в окно и надеясь застать нарушителя спокойствия. Застал, а потому замер, став будто ещё светлее.       — Он! — завопила женщина, вставая рядом и видя будто самый большой в её смерти жизни источник проблем. — Да почему он никак не оставит нас в покое! Змея подколодная! В аду ему гореть!       Пока мать рассыпалась проклятиями, а отец не мог и шагу сделать, — что уж говорить о попытках успокоить разбушевавшуюся валькирию, коей мать никогда не была, — Ингрид осторожно посмотрела в окно. Подросток не мог понять, что за человек в белоснежном халате и галстуке стоял в далёких нескольких метрах от них на летнем холме со странной палкой клюшкой в руках и со скрытым в листве дерева лицом. А вот женщина, успевшая многое позабыть, не могла не вспомнить улыбку этого человека. Нет, от неё не исходило тепло и любовь. Наоборот, глядя на неё, под кожей пробегал мороз, а под пупком разгоралось пламя боли от старого пореза. Эта улыбка вызывала гнев и ужас.       — Что он здесь делает? — прохрипела Ингрид, наблюдая за тем, как треклятый учёный перевёл своё внимание с избы на… Девочку в белом платье и шляпке, державшей в руке новый мячик. При этом сам он будто даже и не видел, куда попал и кто на него смотрел в ответ. Он просто играл в гольф.       Мать продолжала орать. Отец, придя в себя, пытался унять разъярённую женщину, что всячески старалась поцарапать — желательно глаза, как в детстве. А Ингрид, наконец оторвав взгляд, но не растеряв страх и ненависть, взяла в дрожащие замёрзшие руки камень, что на деле оказался маленьким белым мячиком.

«Мама, когда же ты проснёшься»

«Мы так скучаем по тебе»

«Прости меня, пожалуйста»

«Мама…»

«Вернись к нам, умоляю»

      Три разных голоса, но все одинаково взволнованы и опустошены. Она знала эти голоса, но умудрилась забыть, как и факт того, что сама давно стала матерью. Но сейчас, стискивая мячик и слыша голоса, Ингрид вспомнила, ради чего и кого жила, боролась и пожертвовала собой в ту злополучную миссию.       — Долорес, Фроуд и Роланд… — хрипло повторяла она, стараясь вспомнить образы своих несносных котят. — Мои…       — Нет! — Тут же сбила с мысли мать, грубо хватаясь за запястья. — Не твои! Больше не твои!       — Но… Мама, они же и твои…       — Рано, милая! Нет никаких детей и внуков! Ты сама ещё ребёнок!       — Разве? — Хотела спросить ещё что-то, но её насильно перебили. Как в детстве, мать начала тереть и давить на глаза, попутно царапая веки. — Мама, мне больно!       — Потерпи! Всегда терпела! Чёртовы отцовские голубые глаза!       Ингрид боялась подать голос, а так хотелось закричать, остановить ведьму, намеревавшую выдавить глазные яблоки, горько молить о прощении и милосердии. Но звуки застряли в горле, а мгновение назад вернувшаяся сила потухла. Где же ты… Папа?..       — Нанна, прекрати.       Давление прекратилось, хватка ослабла. Теперь можно было открыть больные глаза и увидеть, как отец, держа за когтистые руки, не давал женщине подойти ближе. Не было больше нежного материнского образа. Его никогда и не было. Вернулась ведьма, которую любил ребёнок от безысходности, и которую искренне презирала женщина, ставшая сама матерью. В потрёпанном и местами разорванном по низу платье, в грязной прохудившейся рубахе, с испорченной косой. И с тёмным следом на шее от верёвки.       — Она всё вспомнила, — со светлой тоской во взгляде и улыбке сказал Гарольд. — Ей пора возвращаться.       — Нет! Не пора! Я не отпускала её! Ты отнял у меня её тогда! А сейчас я не позволю этому повториться! — верещала Нанна, не в состоянии вырваться из крепкой хватки. Но в итоге он сам её отпустил, за что получил звонкую пощёчину. — Да будь ты проклят!       — Поздно проклинать, — с горькой усмешкой ответил Гарольд. — Я уже мёртв. Как и ты.       Мать хотела наброситься, выцарапать проклятые глаза и вырвать рыжие кудри, на что Ингрид уже даже сорвалась с места, но не успела ничего сделать — Нанна, обратившись облаком пыли, исчезла. А вместе с ней исчез дом, снег и лес. Вновь серое поле. Но остался Гарольд. Уже правильный, каким Ингрид помнила его с детства — в белоснежном халате метафизика, с галстуком и тёмной рубашкой.       — Я провожу тебя, мой драгоценный цветочек, — мягко сказал Гарольд, указывая ладонью вперёд. К озеру.       Они долго шли в тишине. Он ничего не говорил, а Ингрид, прокручивая сотню вопросов, так и не решилась их задать. Просто не знала, с чего начать. Столько всего хотелось узнать, о стольком самой хотелось рассказать. И Гарольд видел это — она всякий раз то открывала, то закрывала рот.       — Я счастлив, что ты смогла продолжить жить дальше после моей смерти. И ещё больше я счастлив, что ты сама стала мамой. Такой замечательной и любящей.       — Очень боялась стать второй Нанной, — в неловком смешке призналась Ингрид, вспоминая свои тревожные мысли, пока Долорес была совсем крохой.       — Ну… Никто не рождается с родительскими навыками, только набирается с опытом. И ты это успешно поняла с близнецами.       — Ты… знаешь?       — Поверь, я знаю, да и видел многое. Причём есть то, что я не хотел бы видеть…       — Например? — осторожно спросила Ингрид.       — Что мой бывший друг посягнёт на твою жизнь.       — Саймон… дерьмовый друг. И я, кажется, говорила тебе об этом ещё при твоей жизни.       Гарольд засмеялся, вспомнив слова маленькой дочери. Мол, у дяди Саймона каша вместо мозгов, так что друг из него никудышный.       — Да, было такое. И всё же это было хорошее время… — Прошлое вызывало улыбку, но увы, она быстро исчезла. — Но я не думал, что он решится на нечто подобное… Хотя, я и не думал, что он выстрелит в меня.       — Всё же… — Ингрид замерла, осознавая услышанное. — Это был неслучайный взрыв в лаборатории? Это Саймон… убил тебя?       — И да, и нет. — За такой ответ на него лишь косо посмотрели. — Я не виню его в произошедшем со мной, а потому… Пожалуйста, Ингрид, не злись на него из-за меня.       — Потому что это сделал не он? Это был Шепард?       — Теперь это не важно. Шеп получил своё.       — И поэтому играл в гольф рядом с нашим домом?! Бог пустил его сюда, а не отправил гореть в адском пламени!       — Ты же знаешь его не хуже меня — его, как и священные писания, не дано понять. Даже я не смог. — Речь явно шла не о Боге.       Последнее Гарольд произнёс с какой-то толикой тоски. Словно ему было жаль, что он не смог понять тварь, которую было бы проще удавить. Но, возможно, он успел узнать то, что изменило его мнение — это заметно встревожило Ингрид.       — Я осилил простить только Саймона за то, что он сделал со мной. А вот за сотворённое с тобой… — Теперь Гарольд сдерживал гнев. Отцовский, а потому необъятный. — Я с удовольствием убил бы его своими руками. Но так как мне не дано этого сделать, мне остаётся только ждать, когда ты или мои внуки отправите его сюда.       Ингрид слабо верилось в то, что они одолеют Саймона. Конечно, он ослаб и потерял практически всех своих союзников. Но он всё равно оставался опасным противником. Если уж она не смогла его одолеть, будучи одним из лучших агентов Комиссии, то троица незрелых убийц вряд ли с ним справится. И от этого становилось только страшнее.       — Я уверен, что вы справитесь, — отвлёк от болезненных мыслей Гарольд, подводя дочь к воде. — Мы пришли.       Всего один шаг отделял её от возвращения к детям и мужу. Она снова увидит своих котят — они точно будут плакать, когда она откроет глаза. Они уже плачут — Ингрид слышала это, ведь не выпускала из рук мячик для гольфа. Но…       — А вот я… Не уверена, — тихо призналась она, отступая назад. — Возвращаться в боль… Видеть их жалость и страдания… Не очень этого хочется, если честно…       Обернувшись, Ингрид криво улыбалась, пока по лицу её стекали чернильные слёзы. Ей было страшно возвращаться туда.       — Я же не справлюсь… Ни со своим состоянием, ни с будущей битвой… К тому же… Уже столько лет прошло. Кажется, я сделала всё, что хотела. Да и ушла я… — Поперхнулась воздухом, потому что сама не верила в свои слова. — Я ушла красиво. Так что… Может, мне стоит остаться и продолжить жить с вами?..       Гарольд видел, как тяжело Ингрид давался этот выбор. Она сомневалась, потому что устала… Устала бороться за саму себя, а не за детей или мужа — ради них, будь возможность, она бы снова и снова отдавалась без остатка.       — Я был бы рад, останься ты здесь, — тихо признался Гарольд, а в сердце его кололо так больно от серости, которую вновь обретали лазурные глаза дочери. — Но мы бы остались здесь вдвоём и просто погрузились бы в вечный сон.       — А мама? Она разве не…       — Она здесь гость. Причём не самый желанный по божественным меркам. Её пустили сюда только из-за желания встретиться с тобой.       — Ожидаемо…       — И если бы не она, ты бы вернулась домой раньше… — Ингрид подняла голову и увидела виновато опущенный отцовский взгляд. — Ты должна была вернуться на следующий день, как пришла. Цветочек, прости меня. Я не справился... снова…       — Всё хорошо. Признаться, я бы, наверное, тоже так сделала. И если останусь, то сделаю так, дожидаясь своих.       Гарольд аккуратно взял ладони дочери в свои и робко поцеловал костяшки. Казалось, что теперь он счастлив и не отягощён виной. Но на деле кривил улыбку лишь сильнее.       — Они вряд ли появятся здесь.       — Ч… Что?..       — Я бы очень хотел увидеть внуков, но… Милая, они не люди. Им не суждено попасть ни в рай, ни в ад. Материя и Хаос просто заберут своё.       Суровая правда полоснула нутро, оставив обжигающий и вместе с тем леденящий порез. Они так старались, чтобы создать Долорес, столько усилий и нервов приложили к созданию Фроуда, а сколько всего нужно было познать и подготовить, чтобы дать самостоятельную полноценную жизнь Роланду. И вот так всё это потерять?..       — А этот усатый, — отвлёк отец своим нескрываемым пренебрежением, правда, всё же в итоге прожевал и проглотил недосказанное ругательство в адрес зятя. Это на секунду умилило, а потом обрубило всё внутри. — Он отправится к Нанне. И если вы увидитесь, то только один раз.       — Почему?.. — еле слышно спросила Ингрид, прижимая к груди мячик. Всё это время она слышала только голоса детей. И ни разу голос супруга.       — Потому что он не любимчик Бога, не жертва и не мученик. Он убийца, забравший жизни у огромного количества людей…       — Но… Он спас меня, пожертвовав всем много лет назад! Он изменился!       — Боюсь, этого не достаточно.       — Тогда какого чёрта этот ублюдок был здесь?! — Быстро распалилась в ярости Ингрид, вспоминая тощую длинную фигуру с клюшкой для гольфа. — Неужели он мученик, ни разу никого не убивший?! Почему тогда он здесь, а моего Пятого не пустят?!       — Это… Это очень сложно объяснить… — Гарольд даже слегка растерялся от такой злости, но прекрасно понимал, что она оправдана. Сам ведь рвал и метал, когда повстречался с бывшим коллегой. Но сейчас, когда за спиной Ингрид серое озеро расцвело лазурью, как и её глаза, полные ярости, этот разговор уже не имел смысла. — Времени у нас не так много. Да и, как я вижу, ты согласна сдаться, но не готова вот так покинуть этого дуралея.       — Ну уж не!..       Ингрид не успела договорить — Гарольд, улыбаясь со слезами на глазах, толкнул её. Она даже понять не успела, как начала терять равновесие, над которым всегда умела держать контроль. Лёгкий толчок расставил всё на свои места.       — Стой! Папа!       — Ещё успеем поговорить, цветочек. Позже.       Прохладная голубая вода быстро приняла в свои объятия, такие цепкие, что даже Ингрид, чуть ли не рождённая первоклассным плавцом, никак не могла всплыть. Её тянуло ко дну, во тьму, подальше от чёрно-белого мира с любящим отцом, готовым ждать её столько, сколько потребуется. Её тянуло обратно в реальность, обжигающую в агонии плоть по всей левой стороне, в боль, пронизывающую до такой степени, что часть тела не просто онемела, а атрофировалась, в пелену светлого потолка, разрезающую единственный еле видящий глаз. И даже знакомый голос где-то поблизости, больше напоминавший какофонию звуков из-за писка приборов, не вызывал спокойствия и радости.       — Мама?.. — Ингрид с трудом посмотрела в сторону на источник звука. Пятно, благо с рыжим оттенком. — Мама!       В обычное время такой возглас посчитала бы милым и забавным, но в это мгновение он наоборот заставил с болью прижать голову к плечу, не облепленному специальными пластырями. Какое же это было жалкое, а потому отвратительное чувство. Такое, что пока пятно, в котором наконец-то наметился образ младшего сына, вызывало персонал и сестру, Ингрид просто лежала и набиралась сил для всего одного действия, на которое она была способна. Её грудь в болезненных толчках вздымалась, несчастный глаз с лопнувшими капиллярами бегал из угла в угол в поисках неизвестно чего даже для самой Ингрид, а рот никак не заполнялся слюной, которой хоть немного нужно было смочить горло. И в это мгновение голова разорвалась не только от явной травмы, но и от воспоминаний, смешавшихся в отвратительную кашу из сна в чёрно-белом мире, недавних событий на миссии и не забытого детства. А когда явились коллеги и Долорес, она перестала сдерживаться и терпеть кошмар, творящийся внутри. Ингрид, надрывая связки, изгибаясь с жутким хрустом в спине и роняя чернильные слёзы, заорала. Как тогда, в битве с Саймоном. Заставляя всех вокруг забиться в ужасе. Но только в этот раз… он был истошнее, не яростным от гнева, а полным тоски и сожаления.       — Дол, останови время! — крикнул Фроуд, зажимая уши.       — Я не могу! — отозвалась Долорес, пропуская через себя крик матери. Она хотела радоваться её пробуждению, а в итоге испытывала дикий страх.       — Её нужно остановить! Иначе всё, что мы сделали, будет зря!       — Но я не могу! — повторила Дол, показывая свои трясущиеся руки.       Промедление могло обойтись слишком дорого. Материя вновь начала расходиться, но, к счастью, из-за узлов никакое отторжение со стороны естества не могло прогнать нити первородного материала. А вот сердце, выдающее ненормальный пульс, могло просто не выдержать и разорваться. А ещё Ингрид могла банально захлебнуться от крови — так сильно она надрывала глотку. Тут-то и вспомнились слова гостя.       — Ро-Ро… — обратился Фроуд, убирая руки от ушей, из которых тут же пошла кровь. — Пожалуйста…       «Можешь не продолжать».       Не сразу, но как только белки заволокла тьма хаоса, Роланд протянул ладони и, опаляясь нездоровым жаром кожи, осторожно прикоснулся к лицу кричащей в истерике матери. Пришло время столкнуться с чувствами человека, чьи невыносимые страдания невозможно было описать словами.       — Все будет хорошо, мамочка… — то ли успокаивал, то ли молил Роланд.       Увы, Ингрид толком и не слышала слов сына. Собственный крик засел в её целом ухе. Но истерия прекратилась. Тело перестало гореть и болеть — лишь слегка ныло. В груди образовалась не пустота, а умиротворяющая лёгкость, от которой стало клонить в сон. Она хотела бы, чтобы он был приятным, полным нежности и света, как в первые дни в чёрно-белом мире. Или хотя бы немного спокойным, как до предательства Саймона. Но перед тем, как закрыть глаз, Ингрид увидела то, что заставило её и без того измученные и изувеченные разум и сердце страдать ещё больше.       Она увидела своего мужа. Своего возлюбленного. Своего Пятого Харгривза. И от этой встречи она должна была преисполниться счастьем. Вот только… будто на зло, на его осунувшимся лице она увидела не ответную радость. Она увидела что-то похожее на отвращение и услышала его голос, ни капли не имевший нежности.       — Гри… Ты жива…