Цветы саморазрушения

      Санс помнит Чару слишком четко.       Впрочем, трудно забыть ребенка, у которого была одна задача: поиграть на его нервах. Сколько ей было, когда она впервые с принцем пробралась на нижние этажи лаборатории? Вроде бы, десять. Виндингс только посмеялся с этого факта, что их систему безопасности смогли обойти дети, а Санс, участвующий в ее разработке, почувствовал себя уязвимым.       Пойманные взломщики не выглядели особо виноватыми. Азриэль, конечно, пытался еще побыть послушным ребенком, улыбаясь им с долей вины, и цеплялся за рукав сестры, но скелет ясно видел, как блестели от озорства его глаза; Чара же даже не думала казаться такой, с широкой улыбкой смотря на него. Видимо, знала чьих рук это дело.       — Они здесь из-за тебя, вот и сиди с ними.       Вслух это не говорилось, но каждый знал, что это было своеобразным наказанием. Доктор Гастер, каким бы громким не было его имя, никогда не волновался о репутации и имел богатую фантазию, которую примерял на своих подчинённых. Например, Гайл, один из его личных ассистентов, случайно сломал компьютер, за что получил выговор и целую неделю был мальчиком на побегушках… Эм, на роликах? Гайлу запретили весь срок снимать с ног ролики, так что тому приходилось рассекать коридоры нижних этажей на колёсиках. Стоило ли говорить, что он совершенно не умел ими управлять, отчего врезался в стены на каждом повороте?       Но это наказание не было особо страшным, как показалось Сансу. Просто присмотреть за двумя детьми, пока не прибудет за ними королева — ну, что тут сложного?       Когда они пропали, стоило ему отвернуться буквально на пять секундочек, Санс понял, что Виндингс никогда ничего не делает зря и, похоже, знал характер малышни куда больше, чем показывал. В принципе, логично, он же чертов королевский ученый, он определенно виделся с ними не раз и не два.       К моменту прибытия королевы, из него успели выпить все соки. Азриэль оказался и правда более послушным ребенком, в то время как Чара норовила сбежать из кабинета, подбивая на это брата. Ему пришлось даже закрыть проход голубыми костями, настолько все было плохо.       К концу этого дня Санс подумал, что век бы больше не видел этих детей. Мечтам, к сожалению, сбываться не суждено. На следующий день Чара снова пробралась на нижние этажи, но уже одна и не пыталась прятаться от чужих взглядов. Она настолько естественно ходила по коридорам, что монстры на автомате приветствовали ее, шли дальше, и только спустя некоторое время оборачивались.       Что за несносный ребенок?       Монстры бежали к Виндингсу, чтобы сообщить об этом, но тот только отмахнулся. Она ему тоже на глаза попадалась, да тот не стал ее ловить — зачем? Но под волной паники подчиненных все-таки распределил кто где будет искать принцессу. Нашли спустя полтора часа в кабинете Санса, с интересом читающую человеческие книги с его полок. Это мигом стало темой для подколов в сторону скелета среди коллег, ведь Чара стала приходить к ним с поразительной регулярностью. Как ни странно, в скором времени все и вовсе привыкли к поразительной тяге принцессы к их работе, чей маршрут всегда заканчивался очередной книгой в кабинете Санса.       Честно говоря, он быстро устал менять пароли на своей двери, так что спустя пару месяцев и вовсе оставлял их открытыми. Девочка определенно была недовольна лишившийся игрушкой, но только ворчала себе под нос.       Спустя еще пару месяцев Санс даже привык, что принцесса постоянно мелькает то тут, то там ярким пятном на фоне белоснежных стен. Или читает у него на диване, на котором он любит иногда вздремнуть. Девочка оказалась поразительно осторожной, хоть первое время так и норовила залезть везде, где висит огромный красный знак с надписью «опасно».       Но оправдание гениальное, конечно.       — Я не умею читать, так что меня это не останавливает.       В Подземелье был популярен человеческий язык, большая часть населения говорила, писала и думала на нем. Старые письмена на языке монстров было можно найти разве что в Руинах и лаборатории — очередной заскок Виндингса, из-за которого новеньким приходилось в ускоренном темпе учить родной язык.       Когда в лаборатории закончились человеческие книги, Чара стала мучать книги монстров, которые в основном собирались Сансом и Виндингсом. Она нашла словарь, который обычно вручали новеньким, и днями могла сидеть с ним, переписывая тексты. Долго, правда, это не продлилось, и Гастер, который частенько за этим наблюдал, на очередной косяк скелета, вручил в ученицы принцессу.       Конечно, никто не стал слушать возмущения, что он учёный, а не нянька. Но за дело взялся — легче помочь принцессе с этим как можно быстрее, чем пытаться спорить с Гастером. Да и язык монстров не такой уж сложный, намного легче любого из человеческих, если хоть разок взглянуть на учебники, которые Альфис находила в мусорке.       Они стали беседовать чаще. Чара была умной девочкой, но все еще ребенком, который желал казаться старше. Она любила рассказывать о брате, семье, в какие локации затаскивала принца, но ни разу не затрагивала поверхность; впрочем, столь же активно она расспрашивала его самого о хобби и младшем брате, утверждая, что Папайрус похож на Азриэля.       …Чара не была плохим человеком, Санс смог это признать, несмотря на свою неприязнь к людям, только на ее похоронах.       Сколько ей там было? Двенадцать? Совсем мелкая, не только для монстров, а даже для людей.       И когда она проснулась, то выглядела такой же. Словно не было десятилетий под землей. Все такая же мелкая, худая, разве что кожа стала куда светлее и холоднее. Устает, правда, быстро, причем настолько, что ему несколько раз приходилось ловить ее.       Фриск говорит, что это лишь небольшая плата за жизнь, скоро все будет в порядке. Санс хмыкает и соглашается. С Фриск трудно спорить.       Чара не изменилась внешне, но внутри определённо сломалась.       Он не может сказать, были ли они друзьями. Раньше он считал, что является этакой нянькой принцессе, потом — учителем, но не более. Но они знали друг друга два года, а этого вполне достаточно, чтобы запомнить какие-то мелочи.       Эта Чара, новая Чара, была намного спокойнее и более замкнутой, чем раньше. Бурные эмоции вырывались наружу лишь в том случае, если дело касалось ее родных. Частенько ее взгляд казался равнодушным, оживая в кругу названных брата и сестры.       Это его не касалось. Но иррациональное волнение все равно грызло изнутри, только вот, единственное, что он сделал — это не вмешивался. Папайрус — энергичный и не может смотреть на чужое состояние сквозь пальцы, как старший брат; Папайрус цепляется в своих друзей и тянет за собой.       Он тормошил Чару, не давая застыть на месте, и это даже дало свои плоды — правда, только спустя пару лет.       — Ты был прав на счет своего брата.       Громкий смешок был ей ответом. Он, если честно, даже не знал как реагировать. Слишком долгое время Чара вела себя отстраненно и апатично в кругу друзей, ему даже казалось, что в ее памяти остались слепые пятна. Но нет, совсем нет.       Она просто не была готова, не могла привыкнуть быть живой. Фриск говорила ему, что все это время она была здесь, ютилась около своей могилы и ждала… Чего-то. Не удивительно, что она изменилась, что казалась взрослее своих лет. Смерть меняет людей, но еще сильнее их меняет время и одиночество. Он это знает слишком хорошо.       Санс сделал вид, словно ничего не было: ни смерти, ни этих лет молчания. Чара на секунду выпала, получив вдогонку каламбур, но тихий смех был красноречивее любых слов. Принцесса перестала прятаться в своем панцире.       Фриск стала вытягивать их на совместные прогулки — не то, чтобы она и раньше этого не делала, но тогда Чара сопротивлялась всем своим естеством; — и итогом всегда являлось то, что младшую Дриимурр с поддержки Папайруса уносило в какие-то далекие дали быстро и незаметно. И старшим приходилось их искать, развлекая себя разговорами. Чара вспоминала прошлое, припоминая скелету все его неудачные попытки запереть свой кабинет, признаваясь, что первое время ей пароли сливал кое-кто (она давно поняла, что Гастера больше нет и никто его не помнит, потому тщательно обходила его личность стороной, не зная, помнит ли его сам Санс), а потом, когда Чара узнала его чуть лучше, уже сама отгадывала их. Не с первого раза, но верные ответы вводились до того, как иссякнут все попытки.       — Ты просто ужасен в головоломках, знаешь ведь?       Санс только пожимал плечами. Он никогда не стремился к этому, хотя, стоит признаться, первое время пытался таким образом обезопасить свое личное пространство. Но у него не получилось и он забросил столь гиблое дело.       Время не останавливает свой ход.       Шестнадцать.       Семнадцать.       Восемнадцать.       Девятнадцать.       Чара больше не ребенок, в ней едва ли можно узнать ту неловкую угловатую девчонку с острыми коленями и локтями. Она широко усмехается и бросает Андайн вызов, неважно в чем — в игре снежки, в плаванье, кто дальше кинет мяч. Однажды они даже совместно готовили, отчего дом бывшей стражницы не то, чтобы загорелся — он вовсе взорвался. Благо, Андайн не зря носила звание капитана, и быстро выскочила с принцессой в окно.       Но нагоняй они все равно получили. Особенно Чара — будто мало ей было от Тори получить домашний арест, так еще младшие все мозги вытащили, прополоскали и назад запихнули. По крайней мере, именно так выражалась сама девушка, когда Санс тайком появлялся в ее комнате через короткие пути. Правда, первое появление определенно ее напугало, если судить по тому, что первой реакцией Чары было врезать ему по лицу подушкой. Самое забавное, что у нее не получилось, и в итоге она ею получила сама.       Чаре девятнадцать и Сансу становится все труднее видеть в ней ребенка; люди растут слишком быстро. Тому же Азриэлю по человеческим меркам едва ли стукнуло пятнадцать, а ведь Дриимурры — пусть и долгожители, но самый быстрорастущий вид монстров.       Но Санс же не слепой, верно? Он может казаться дураком, не являясь таковым на самом деле.       Санс видит, как смотрит Чара на Папайруса. Как прислушивается к его голосу и деталям, который он припоминает вскользь, а потом, спустя время, так же вскользь о них вспоминает. Как неловко пытается подбадривать, но замолкает, стоит это сказать Фриск или Андайн.       Чара влюблена в Папайруса и Санс сдерживает в себе ростки симпатии так долго, сколько может.       … Это у него, конечно, не получается. Даже немного смешно становится, когда он смотрит на первые цветы на ребрах. Колокольчики ехидно оплетают кости до первых трещин, слабо качая головкой, и у Санса эфемерно звучит их звон в голове.       Динь-дилинь. Динь-дилинь.       Он прячет их под слоями одежды, с каждым днем все лучше ощущая насколько сильной становится их хватка, и усмехается сам себе. Глупая, романтизированная миллионами людей, крайне редкая человеческая болезнь, которую он считал лишь выдумкой, оказалась вполне реальной. И даже монстры оказались под ее властью.       Он пытается заглушить в себе эти чувства, пытается отстраниться от друзей хотя бы до тех пор, пока не переборет болезнь. Но хоть когда-нибудь у Санса шло по плану? Конечно нет; потому он отшучивается, когда Фриск и Чара чуть ли не загоняют его в угол, и сбегает. Побег всегда был самым любимым способом избежать проблем для Санса. После этого он бросает эти мысли, опуская руки, и просто делает вид, что ничего не произошло.       Все хорошо. Это даже интересно в каком-то смысле. Убьет ли монстра эта ханахаки, как убивает людей? Или же он просто будет жить с вечной болью, которая даже не понижает ему ОЗ толком?       Все в порядке.       Правда.       …Но он все равно не может сдержать в себе истерического смешка, когда на очередной прогулке Чару скручивает в три погибели, пока Фриск и Папайрус идут где-то впереди, даже не оборачиваясь на них.       Между тонких, бледных пальцев, стекает густая кровь.       А на ладонях остаются темные от крови мелкие лепестки подсолнуха. Чара быстро выбрасывает их в ближайшую мусорку, вытирает руки и губы платком, который летит вслед за лепестками, и мрачно предупреждает, чтобы он забыл, что только что видел.       Санс примирительно поднимает руки, соглашаясь.       …Они такие идиоты.