Сад грёз

1

      — Знакомься, милая, это мой сын, Олежа, — удушающе-добрая улыбка, чужая рука на моём плече. — Олежа, это Аполлинария, она — твоя новая мама.       Аполлинария, представленная мне, в тот момент скривилась от слова «мама».       Тогда мне было два года. После смерти мамы папа быстро нашёл себе новую девушку и познакомил меня с ней. Тогда я был наивнее, но теперь, когда я вырос, могу сказать, что тогда взгляд мамы Аполлинарии был холоден и суров, пусть она и погладила меня по голове с улыбкой. Я запомнил тот день, наверное, на всю жизнь, раз помню об этом даже спустя столько времени.       Но она ни разу не улыбнулась мне искренне.       Дорогой дневник… я хочу обнять свою маму.       Любую из них.

      Когда он думает об этом сейчас, его нос ощущает запах дорогих сигарет Аполлинарии, дым от которых она выдыхала ему в лицо. Олежина спина помнит жёсткость её локтей, которыми она толкала его, когда он неправильно мыл посуду. Будто бы она боялась лишний раз до него дотронуться.       Он помнит, как она заставляла его убирать испражнения её собаки голыми руками, а он после этого мыл руки так долго и сильно, что натирал до крови.       Он помнит, как она называла его «ботан», «поганец», как она говорила ему: «Никто не полюбит тебя, такого слабохарактерного и никчёмного!»       Он помнит… всё. Да, Олежа так легко признаёт это. Он не может записать это в свой дневник. Его воротит от воспоминаний, иногда хочется стереть своё прошлое, чтобы никто не припоминал тебе то, каким неловким ты был.       Прошлое вызывает вину и стыд.       Напевая по вечерам фразу «choke yourself to sleep»*, он старается не плакать и не слышать, как одиноко плачет в другой комнате Аполлинария.       Он не может её винить. Он любит её.       Поэтому он тихонько режет себя. Ведь, наверное, раз она проклинает его и желает смерти, ей должно стать легче.       Он занимается самоповреждением уже долгое время. Сначала царапал себя, потом начал резать. С того самого момента, как уехал из дома и заселился в общагу. Каждый день чувствовался всё хуже и хуже, и Олежа начал наказывать себя сам. Причина находилась всегда, даже по сей день с этим трудностей не возникает. Становится легче. Ведь если его не может наказать мама Аполлинария, то почему бы ему не наказать себя самостоятельно?       Он никогда не считал такие действия неправильными. Когда тебя каждый день называют дерьмом, ты будешь чувствовать себя дерьмом даже после того, как тебя перестанут звать так.       Получается, он начал резать себя примерно в восемнадцать… И продолжает до сих пор.       Иногда Душнов ездит домой, и он всегда старается скрывать свои шрамы. Он ловит панические атаки от мыслей о том, что кто-то из родных об этом узнает.       Сегодня такой же день: он едет домой, где встретит Олю, где, возможно, Аполлинария будет ругать его за неглаженую рубашку или слишком обтягивающие джинсы. В приподнятом настроении — и с капелькой вездесущей тревоги — он доходит до дома. Его встречает Оля, сразу же накидываясь на Олежу с объятиями.       Как же он рад, что она не знает о том, какие у них с Аполлинарией отношения.       Как хорошо, что она не относится так к Оле (ведь она ей родная дочь, не то что Олежа).       Как хорошо, что об этом никто не знает.       И как же плохо, что он принимал это за норму.       Потому что за обедом Аполлинария увидела его порезы.

2

      — Что это? — в присущей ей строгой манере спрашивает она, кинув взгляд сощуренных глаз на его руки. Он одёргивает рукава рубашки и сглатывает, поняв, что таким паническим движением только привлёк к себе больше внимания.       — Ничего! — плохая фраза. Стоило бы научиться врать, ему уже не пять и даже не шестнадцать… — По дороге домой я… увидел кота. Он показался мне… милым… и я решил погладить его. Но кот испугался и сильно поцарапал меня.       — Покажи руки, — тут же вскидывается отец. Он резко отодвигает стул и делает шаг к Олеже под испуганный вздох сестры.       — Пап, не надо! — милая, милая Оля. Она всегда защищает его. Даже если ей будет от этого хуже.       — Не стоит, Оля, — дрогнувшим голосом говорит Душнов, пока Михаил подходит к нему и хватает за запястья. Больно. Паника поднимается желчью к горлу, скапливается склизким слизистым комом у кадыка. В груди застывает полувсхлип-полукрик, мольба прекратить.       Отец задирает рукава рубашки, поцарапав краешком пуговицы кожу Олежи. Не сильно, но ощущается в этот момент, как удар плёткой.       — И как это понимать, Олегсей? — угрожающе басит отец.       — Пап, я…       — Миша, — неожиданно. Аполлинария вступается за него? — Убери руки. Дай мне посмотреть, — последнюю фразу она говорит с каким-то волнением, немного мягче.       Михаил убирает руки, зло зыркнув на свою жену.       Аполлинария подходит к Олеже и берёт за руки, развернув запястьями вверх. Её лицо искажается от смеси удивления, гнева и страха.       — Ты хочешь сказать, что кошка случайно поцарапала тебя, оставив за раз столько ровных и аккуратных царапин? Да кого ты обманываешь?!       — Мам, я… — у него защипало глаза. Свои оправдания Олежа заканчивает, так и не начав.       — Не зови меня матерью! Миша, звони Степану Павловичу, — шипит она.       Олежин внутренний сад грёз трещит и ломается.

3

      Степан Павлович — опрятный мужчина сорока лет. Между его мутноватыми глазами, ясности которым не прибавляют даже его очки на минус пять, пролегает тоненький нос с горбинкой. На одной щеке у него при улыбке возникает ямочка, а когда он улыбается искренне, от души, — ямочки появляются у него на обеих щеках. На голове у него растёт всего несколько волосинок, зато бородка пусть и короткая, но густая. Она прибавляет ему солидности.       Олежин папа со Степаном Павловичем общается. Нет, не дружит, он вряд ли дружит хоть с кем-то… Скорее, у них хорошие приятельские отношения. Олежа не знает, как его папа, который по образованию экономист, завёл знакомство с психотерапевтом, но так случилось, и раньше Михаил часто советовался со Степаном Павловичем об особенностях развития детей возраста Олежи и Оли. Он хотел удостовериться, что они нормальные.       Но, видимо, их отец то ли не слушался Степана Павловича, то ли не замечал в упор тех тревожных звоночков, которые Олежа ему подавал… Возможно, справлялся он о психическом состоянии детей вскользь, вполуха, просто ради того, чтобы показаться хорошим родителем. Но его мотивов не знает никто.       Как Олежа узнал об этом всём? Ответ прост: он слышал их разговор в папином кабинете, когда Степан Павлович гостил у них. Тогда они с Михаилом выпили водки, отмечая встречу, и удалились нетвёрдой походкой в кабинет. Дверь была не до конца закрыта, благодаря чему Олежа подслушал часть их диалога, пока Оля не позвала его кушать приготовленный ею пирог.       Не отступая от темы, стоит сказать, что Олежу отводят к Степану Павловичу. Он никогда не был в его кабинете до этого, потому с интересом осматривается, хотя, впрочем, его интерес угасает довольно быстро. В офисе лишь цветной шкаф с растениями и коробками на полках, а также стол с кучей каких-то бумаг, диван и два стула. На окне одиноко ютится денежное дерево, наполовину посеревшее от недостатка освещения.       Степан Павлович спрашивает Олежу о царапинах, и ему, конечно, приходится рассказать, как, когда и почему это делает. Хотя, признаться, он никогда не был уверен в причине. Знает только, что этого требует… что-то внутри него.       — Когда я хожу мимо железной дороги и вижу проезжающий мимо поезд — я представляю, как прыгаю под него, и мои органы разлетаются по корпусу поезда и рельсам. Один раз я чуть было не шагнул под поезд, стоя на платформе, но меня за руку держала сестра: она оттащила меня. Благо, тогда она подумала, что я просто оступился, — вздох. — Однажды… я принял ворону на ветке дерева за человека, висящего в петле. Я даже не сразу понял, что это птица. Смешно даже…       — У тебя часто бывали такие случаи, когда ты пытался прыгнуть под поезд или что-то вроде этого?       — В одиннадцатом классе меня дважды оттаскивала учительница от открытого окна, куда я почти выпрыгнул. Ну, то есть, я сидел на подоконнике, свесив ноги наружу… Наш классный руководитель тогда запретил нам приближаться к окнам, — он усмехается.       Степан Павлович называет его Олегсеем, эта форма имени больно режет по ушам. Он не особо любит своё имя, гораздо лучше звучит «Олежа», произносимое кем-то вроде его сестры.       — Да, я с детства привык заботиться о родителях и сестре.       — Как проявляется эта забота?       — Я всегда знаю, чего хочется моей сестре, я запоминаю её хотелки и всегда учитываю её желания. Часто приношу чай, еду, накрываю пледом и выслушиваю проблемы, да в принципе чьи угодно. Меня даже можно назвать подушкой для нытья. Но я рад приносить пользу! — Олежа прерывается, чтобы облизать губы. — Я никогда не просил карманных денег, а если мне что-то давали — отдавал сестре или откладывал на покупки семье. Лет с десяти начал справляться о том, сколько у нас денег и на что мы их тратим. До того, как папа получил повышение, мы жили не очень хорошо, поэтому я привык экономить.       — Экономить на чём?       — На себе.       Олежа понятия не имеет, чего такого сказал, но Степан Павлович даёт направление в какую-то клинику (уточнив при этом, что стоило бы госпитализироваться) и говорит пойти к другому врачу, чтобы поставить точный диагноз. Он называет его особенным, чем пугает немного, учитывая ассоциацию с аутистами. Душнов, признаться, очень удивляется тому, как он его назвал. Ведь он всегда считал себя самым обычным парнем. И свою семью тоже всегда считал самой обычной.       На Олежино «Почему?», если говорить о том его «Ты особенный», он лишь пожимает плечами и со вздохом шепчет: «Ты не поймёшь».       И Олежа не понимает.       Аполлинария, которая по настоянию мужа пошла вместе с Олежей, очень удивляется, но ведёт себя холодно, пусть в её движениях и проглядывается смутная растерянность. Олежа и сам растерян: ему не сказали даже примерного диагноза, но самое удивительное, что его вообще нужно ставить.       Потому что он ничем не отличается от остальных. Ведь так?