Идиоты

— Да ну, — даже не стараясь имитировать заинтересованность, протянул Цинцю, недовольно хрустя попкорном и запивая его сливовым вином. Недовольно — потому что какая к чертям кукуруза в Древнем Китае? Но, поскольку попкорн был счастливым напоминанием о его прошлом мире, да и вообще штукой вкусной, Цинхуа отделался лёгким испугом и почти ласковым шлепком веером по макушке. За этот мягкий шлепок Ло Бинхэ отдал бы последнюю рисовую лепёшку. — «Да ну»! — передразнил друга изрядно поддатый автор. — Ты хотя бы покажи какую-нибудь стоящую эмоцию, бессовестный братец! Я тут зря распинаюсь, что ли?! Раскрасневшийся от выпитого мужчина стоял на пороге потери лица и позорного слезоразлива на хрупком плече мастера Шэня. Жалобы бро-подселенца не отличались оригинальностью, а потому глава пика искусств в один прекрасный день счёл нужным стенания собрата пропускать мимо ушей. Нельзя всё время сочувствовать человеку, жизненные трудности которого были порождены им самим: ну кто просил писать такой дрянной роман? Никто. Занимался бы полезным делом — и тогда не было бы байчжаневских придурков, Мобэя, выматывающего труда, Мобэя, высокомерного отношения, Мобэя, и…чего-то там ещё, обязательно включающего Мобэй-цзюня и страдания. Включил бы Цинхуа мозги, то построил бы причинно-следственную связь и нашёл корень своих проблем, но Цинхуа включать мозги отчаянно не желал, игнорируя в упор то, что «его Король» крайне далёк от идеала работодателя, а прибавку он получает исключительно в виде демонических тумаков. А теперь вот, возмущается его максимально проникновенным «да ну». Не слушает он его, видите ли. — Ну да, — сменил тактику Шэнь Цинцю, со скрытым весельем прожжённого сетевого тролля предвкушая грядущий полёт Цинхуа на силе задницевозгорательной тяги. Полёта не случилось. Ибо случилась безобразная потасовка, сопровождаемая рёвом раненого вепря и окриками погонщика верблюда в жаркий пустынный полдень, в которой ожидаемо побеждал Цинцю. А ещё случился Лю Цингэ. Который вроде как слышал воинственные вопли шисюнов и дешифровал их как возможную угрозу здоровью обожае…просто Шэнь-шисюна, после чего, преисполнившись праведного гнева, распахнул дверь в бамбуковую хижину с такой силой, что, не будь стены укреплены заклинаниями и лордом Аньдин, от хижины, собственно, осталась бы только эта самая дверь. Шокированного Мин Фаня попросту снесло ещё на подлёте к Лю-шишу — наивный мальчик надеялся спасти драгоценные минуты досуга Учителя от варварского вторжения, но потерпел неудачу. Лю Цингэ прорвал оборону из учеников Цинцю без особого труда, однако решительный вид лорда Байчжань неожиданно потерял треть своей внушительности. Взору преданнейшего поклонника преподавательского таланта, да и не только, главы Цинцзин, предстала довольно-таки…неоднозначная картина: Шэнь Цинцю, с распущенными волосами, в нижних одеждах, с наинеприличнейше закатанными рукавами и открытыми лодыжками, угрожающе нависающий над своим шиди. Шан-шисюн, одетый, нет, точнее, раздетый точно так же, боязливо закрывавший своё тело маленькой подушечкой. Золотистые кусочки незнакомого блюда, разбросанные по постели и поверхности пола. Кувшины с вином, мгновенно забившие хмельным ароматом ноздри. Непристойные книжки. Нет. Много. Непристойных. Книжек.   Хижина учёного напоминала комнату общежития Сяньшу после отбоя. А сами пьяницы застыли в своих позах, пялясь на шиди как на седьмое чудо света. —… —… — Это не то, что ты подумал! — выпалил Цинхуа, получая в благодарность от братца взор, полный ненависти и стыда. Серьёзно. Это та самая фраза, после которой становится понятно, что что бы ни было подумано, подумано оно было верно. «И вовсе необязательно было так прижимать простыню к груди, у тебя даже нет груди в приятном понимании, о, тупица». Эх, Самолёт-Самолёт. Цинцю взял ситуацию в свои руки: — Мы тут с шиди Шаном… Лю Цингэ, не моргая, уставился на Цинцю своими красивыми фениксоподобными глазами, ожидая объяснений. Казалось, даже родинка на его лице, под этим самым прекрасным глазом, жаждала получить ответ и излучала отрицательную Ци заранее. —…развлекались… Настал черёд лорда Аньдин смотреть на друга, как на идиота. — Братец-Огурец, ты специально подбираешь слова как можно более двусмысленные?! Я не для того писал гаремные новеллы, чтобы так просто спустить свою репутацию в сточную трубу! — сказал бы Цинхуа. Если бы не знал, что скилл Братца-Огурца в протыкании людей Сюя намного выше, чем полагается гику из высокотехнологичного мира высокотехнологичного Китая. Так что достопочтенный господин Шан прикусил язык, не навлекая на себя лишний гнев меч имущих. Наблюдая за этими переглядками, горящими ушами и неловкими попытками объясниться, Бог Войны убеждался в своих подозрениях всё больше. И так же неминуемо краснел: старшего сына семьи Лю воспитывали приличным человеком с чётко сформулированными понятиями правильного и неправильного. Проще говоря, Лю Цингэ был подобен тем самым морально возвышенным дедулям из родного мира переселенцев. И он в восторге явно не был. Призвав на помощь всё своё самообладание, глава Байчжань замял неприятный разговор. В ходе этого процесса он прикрыл тело шисюна своим верхним одеянием, сжёг на чистой силе ци коллекцию первых в мире сянься непристойных картинок в цвете авторства Цинхуа и, игнорируя завывания Шан-шиди, направился прямо к младшей сестре — у той всегда были успокоительные капли и мягкий утешающий тон. Стоит ли упоминать о том, что главы пиков Аньдин и Цинцзин вскоре стали героями весеннего журнала с рассказами, выпускаемого самой Лю Минъянь, узнавшей об этой пикантной истории из уст брата, державшегося в вечер воссоединения семьи не хуже партизана на допросе? К сожалению, партизан из Бога Войны был не очень. Возможно, потому что сестра партизана была умнее и чуточку испорченнее.