Идиоты

— Доколе мы будем терпеть сие, соученики и товарищи? — с претензией на патетику взывал Мин Фань, возвышаясь над адептами на импровизированном постаменте с видом Великого Кормчего Мао, указующего путь китайскому народу. Увидь адепта Мин его Учитель, тот, конечно же, оценил бы размах и отечественный подход к проблеме. Совсем маленькие, недавно принятые на пик ученики испуганно сжались, лупая круглыми глазами на старших, что сжимали пальцы на рукоятях мечей и подавались корпусом вперёд, ближе к проповеднику и проводнику воли учеников Тихого Пика. — Действительно, Мин-дашисюн прав. Этот Цинхуа совсем обнаглел, — прошипела не хуже наставника одна из шицзе. — «Шан-шишу», Юнжу-шицзе, — покачал головой ещё один адепт. — Он, как-никак, горный лорд. Взгляд Юнжу ясно говорил, что она думает о «как-никак горных лордах» в лице главы Аньдин. Мин Фань, вспомнив о воспитании и благородном облике любого уважающего себя заклинателя, одёрнул разошедшихся товарищей и напомнил о причине, по которой он всех собрал в заброшенном бамбуковом павильоне. Честь Учителя. Которую даже мастер Шэнь не оберегал так ретиво, как его ученики. Адепты Цинцзин осознавали, что Шэнь Цинцю слишком хорош. И, если их милый Учитель позволял себе слепоту в подобных вопросах, то они бдили. Вопреки мнению подавляющего большинства, зачинщиками половины столкновений с Байчжань были именно изящные цветы пика искусств, зверевшие при одном намёке на то, что Лю-шишу может вынашивать какие-то тёмные помыслы в отношении главного сокровища Цинцзин. Откуда те взяли, что Лю Цингэ может иметь тёмные помыслы (и вообще мысли) — загадка. Но адепты бдели. Если бы Шэнь Юань знал, как воспринимается его забота и тяготение к мирному совершенствованию, то меч Сюя покидал бы ножны даже чаще, чем при Шэнь Цзю: нет ничего позорней лорда, которого пытаются опекать. Мин Фань о настоящем (будем честны, паршивом) характере наставника знал, а потому напрягался только когда речь шла о делах сердечных — в этой области всезнающий Учитель был полным профаном. Собрание длилось уже вторую палочку благовоний. Речи шли уже совсем недетские. Как оказалось, пока они в поте лица бдили за Лю-шишу и Главой Юэ, мимо них прошмыгнул Шан Цинхуа. Глава Аньдин всегда был пронырливым, но на сей раз просто переступил все возможные рамки! Соученицы, контактировавшие с Сяньшу и собирающие информацию обо всех и вся, подготовили подробный отчёт, честно подслушанный у Лю Минъянь. — Шан-шишу в комнатах Учителя раздевается до нижних одежд, — зачитывала хрупкая дева с бóльшим удовольствием, нежели положено приличной заклинательнице. Старшие адепты покраснели. — Шан-шишу пьёт из того же чайного прибора, что и Учитель. «Косвенный поцелуй!» — Учитель спокойно касается и бьёт Шан-шишу, а Шан-шишу лезет с объятиями к Учителю, — продолжала забивать гвозди в гроб Цинхуа разведчица Цинцзин. С каждым последующим пунктом ярость адептов повышалась на несколько градусов. Даже младшие адепты внутренне подобрались, поняв, что главное сокровище их пика нужно защищать. Со всех сторон неслись кровожадные выкрики и предложения: вырвать шишу глаза и отрезать руки, которыми тот касался Цинцю; посадить почтенного мастера в гнездо гигантских демонических красных муравьёв; призвать дух усопшего Ло Бинхэ и намекнуть, что тут-де Учителя домогаются; сжечь бухгалтерскую книгу; освоить технику режущих листьев и показать младшему поколению на лорде Аньдин смерть от тысячи порезов…варианты поступали самые бесчеловечные, но Мин Фань выбирал только те, что могли бы быть осуществлены без тяжких последствий. Шан Цинхуа был обречён.