явь уступает сну

подрываюсь порывисто — голос доходит до слуха ядом и разъярённостью — и говорю себе, как мантру: «мне за это ни черта не будет». такое не раз случалось и не раз ещё случится, и стул, как в замедленной съёмке, мчится к полу, грохочет — тук, тук — и уступчиво ютится в объятиях темноты. лампочка в неприветливой коморке, которую по недоразумению зовут кухней, стрекочет, как стая крикливых птиц, и стучит, стучит в ушах непрекращающимся, нарастающим шумом. свет, как растёкшиеся, разжиженные оливки и консервированный горох, стекает по стенам и по столу, укутывая болезненной заботой комнату от ночной тьмы в окне [приветливей и покойней, чем] — мерзость. ты что, женщина, мне есть предлагаешь, а? сумасшедшая, что ли? — и тарелка со свистом стремиться в скалистую пасть пустоты-половиц. «мать» молчит, молчит, молчит — и читается в её взгляде обречённость и трусливая покорность, которыми, как плесенью, покрылись все её мысли. и в чём смысл противостояния, исход которого безразличен [и противен от уверенности, что проиграл]? «старший брат» не слушает? равнодушен ко всему, что не хвала и не лесть ему. «брат» вырисовывается чёрным размытым пятном в углу, прожжённой утюгом дырой на одежде; дело дошло до опрокидывания посуды, и он с той же гримасой незаинтересованности отряхивает рукав от впитавшегося яблочного компота, пролитого на скатерть. его практически не существует. минуты хватило, чтобы сойти с ума и потерять всякое хладнокровие. и нож вгрызается зубастым лезвием в глотку «отца»; таким слаженным движением, что никто и головы не повернул. перегибаюсь через стол, чтобы засунуть с десяток раз ему в шею крохотное оружие — и до того решительно, не медля, что даже удивляюсь, и думаю, всё думаю: «его смерть ничего не стоит, меня судить-то не будут; они поймут». кому сдался этот сучий сын, ну честное слово? дешёвые обои поддерживающе — или осуждающе — подмигивают мне переплетением желтушно-коричневых линий. без него всё было так прекрасно, зачем. и режу его жирное брюхо, видя жизнь в его взгляде, и кровь ручьями сочится, сочится, отчего выглаженная белая рубашка буреет, как от смородины; замечаю немой крик отчаяния «матери» и отвечаю ему через плечо: — беру ответственность на себя, мам, — будто горшок с геранью уронила или разбила телефон вдребезги, а не делаю сито кухонным ножом из её муженька. и бесстрашие моё вспышкой пропадает, когда это не убивает его. когда это не конец. и я отхожу, потому что немощна и слаба, потому что быть сильный легко, когда у тебя в руках контроль. и я теряю самообладание и с содроганием бегу; и повторяю: «на кой чёрт я такая дура, дура, дура?! ну зачем, ну зачем. господи, что я натворила, господи, что». мне смертельно больно, когда его неподъёмное тело, ни разу даже ни взвизгнув [чего ждать от свиньи?], повернулось ко мне [что за, чёрт побери, непроницаемость?!]. я знаю, что стоит ждать худшего. я корю себя за опрометчивость, за вспыльчивость, за ненависть, за всё. за его спиной — и со стуком беснующегося в адреналиновой пляске сердца — я вихрем проношусь за входную дверь и всё жду, когда он отомстит мне. лестничный пролёт за пролётом — холод, вонь и безлюдность. я просыпаюсь. *** из школы домой по протоптанному пути — воздух морозен и грациозно лёгок. машу на прощанье рукой (кому?), и мир замирает, и бронзовая грязь затягивает небо. мне ясно: всё кончено. я начинаю сначала. мне за это ни черта не будет.