явь уступает сну

глаза в глаза — загнанный в угол зверёк и безукоризненно-грозный, заносчивый взгляд существа, мнящего себя богом. меня бьёт по коже дрожь, будто её простреливают из ружья мелкой дробью — из раза в раз, из раза в раз. поднимаюсь с кровати; отголоски сна гуляют в голове, и я теряю равновесие — хватаюсь за письменный стол у окна, пытаясь до конца проснуться. сквозь драные занавески сквозит сумрак и гул редкого транспорта, я прислушиваюсь — и его как не бывало; иссиня-чёрный цвет, стирая очертания предметов, растекается кляксами по голым грифельным стенам. время ранее, но уличные фонари уже не горят и не лезут со своими апельсиновыми поцелуями в комнату, и поэтому маленький мир тревожит лишь размеренный стук часов. я вдыхаю затхлый запах в спальне-гостиной, и мне вдруг кажется, что в лёгкие забилась пыль. я чихаю и распахиваю худую штору. и пальцы немеют, как от ледяной родниковой воды. и в горле сохнет, как в тридцатиградусную жару. передо мной. кто. что? я закрываю глаза, выпроваживая якобы утреннее наваждение, и жмурюсь, жмурюсь, пока фейерверки не рвут веки рябыми вспышками и голова от напряжения не лопается. приоткрываю — на меня неотрывно смотрит око в тысячу раз огромней моего. белок голубоват и ядовито-горчичен в свете предрассветного неба, с протянувшимися проволокой капиллярами, налившимися кровью. я, будто меня парализовало, держу глаза широко распахнутыми, а конечности неподвижными. и жду. жду, с надеждой, когда мираж развеется жутким сном. расширенный чёрный зрачок, ужасающий, нежели завораживающий, и почти слившаяся с ним радужка, растянувшаяся несгибаемой дугой — и точно в душу. тело моё одеревенело, но на негнущихся ногах я отступаю от окна — делаю шаг, ещё шаг и ещё, нащупывая за собой вещи. разворачиваюсь и с грохотом падаю, зацепившись за ножку резной кровати — и ничего не чувствую; пол, как на зло, скользкий (подо мной расплываются грубые фигуры линолеума, будто тоже вперившиеся в меня всем своим существом) и я не могу встать, не могу — и тогда мне кажется: всё кончено. сердце стучит в отчаянии, и я встаю, отбив себе колени. встаю, чтобы встретиться с целой стаей безразмерных глаз, заполонивших все окна и взирающих на меня с их [мнимых] высот, следящих, следящих за каждым моим движением. главное — не споткнуться. страх не проходит.