Если кто-то съел твое печенье, значит, ты не одинок

      Дазай Осаму — птица в клетке.       Его тюрьма невысокая и тесная, с полукруглым куполом и толстыми, местами погнутыми прутьями. Их ржавое железо холодит ладони и оставляет на бледной коже бурые следы, похожие на высохшую кровь, когда он мысленно сжимает их до боли, до побелевших костяшек. В его воображении она децствительно выглядит как клетка, которая была ветхой задолго до того, как в ней появился жилец. Не сверкала позолотой, а внутри никогда не обитало ничего красивого, поющего в плену прекрасные песни. А еще в ней никогда не было дверцы, способной выпустить своего пленника на свободу. Осаму заключен в нее пожизненно, без права на досрочное освобождение, хотя его поведение кто-то назвал бы примерным.       Может, причина в безразличии ко всему, что происходит с ним и вокруг него?       Иногда у Осаму возникает странное желание со всей силы удариться грудью о прутья, чтобы на ключицах и ребрах остались саднящие отметины. Сломать свое невидимое убежище он вряд ли сможет. Вероятно, так он сможет почувствовать фантомную боль ран, существующих только в его воображении. Почувствовать хоть что-то…       Но это редкое желание, как и в целом, любое его желание. Теперь это не то, что ведет его по жизни. Его клетка — депрессия, диагностированная у него в семнадцать, но, безусловно, возникшая гораздо раньше, чем кто-то заметил, как болезнь обросла вокруг него частыми ржавыми прутьями, заключив внутри.       Каждое его утро похоже одно на другое: первая сигарета сразу после пробуждения, вторая, пока на кухне закипает чайник и он наливает себе кружку растворимого кофе, потому что варить молотый ему не хочется. Третья после умывания и душа, четвертая и пятая — пока он пьет уже немного остывший, крепкий и несладкий напиток. В голове начинает звенеть потому, что никотин выносит из нее все мысли, оставляя лишь оглушающую пустоту, и подташнивает от количества выкуренного и того, что он ежедневно забывает, что нужно что-нибудь поесть.       Осаму заваливается на диван с очередной книгой, из которой не запомнит ни слова, тупо глядя на колонки иероглифов и не имея возможности сложить их во что-то целое, как и себя. Может, он даже снова заснет, если называть сном провалы в густую и вязкую черноту, в которой он охотно тонет и каждый раз мысленно молит не выпускать его снова на свет…       Пробуждение будет внезапным и мучительным, снова будет болеть голова и крутить внутренности от того, что большая часть дня прошла, а он так ничего не поел. Приходящий помощник, нанятый родителями после того, как Осаму наотрез отказался возвращаться в родной дом, бросив учебу в столичном университете, снова будет ворчать и обязательно накормит обедом, приготовленным еще вчера, но так и оставшимся нетронутым. Впрочем, ему нет разницы, свежая перед ним на столе еда или не очень, вкуса он не чувствует уже давно и поглощает крупицы пищи рефлекторно, чтобы дать своему организму необходимое для минимума его жизнедеятельности топливо. Чтобы еле-еле перемещаться, подобно призраку, по квартире без посторонней помощи. Чтобы не упасть под ноги прохожим во время походов на сеансы терапии и редких прогулок. Настолько редких, что уличные звуки начинают пугать его после бесконечно долгих часов, проведенных в тишине квартиры. Осаму даже музыку не слушает: то, что нравилось ему раньше, до болезни, сковавшей разум и обессилевшей тело, вызывает у него приступы безудержных слез в отчаянной попытке вспомнить себя прежнего, ещё не разбитого на мельчайшие осколки, которые никто не сможет собрать в целое и склеить.       В таком состоянии Осаму «живет» около года. Ему восемнадцать, и он едва успел окончить первый курс университета, куда его приняли благодаря самым высоким среди поступающих баллам выпускных тестов и, конечно, финансовым возможностям родителей. С большим трудом промучившись проучившись все это время в окружении парней и девушек, веселых, активных, мечтающих о чем-то и к чему-то стремящихся, глядя на них все это время сквозь прутья своей клетки. Замечая ответные взгляды в адрес высокого, кареглазого и, безусловно, привлекательного шатена, кокетливые и заигрывающие, но совершенно ничего не задевающие в его омертвевшем нутре. Были даже робкие попытки протянуть к нему руку, прикоснуться. Он мог сделать то же самое в ответ. Возможно, ему стало бы легче.       Специалист, к которому Осаму ходит на терапию, говорит, что ему нужно социальное взаимодействие. Но и он не знает, что Осаму живет в клетке, где, кроме него самого, никто не поместится, не говоря уже о том, что никто не войдет туда, чтобы освободить пленника или разделить с ним его заточение. Он никогда не отвечал на знаки внимания, хотя одно время ему было даже немного интересно, сможет ли собеседник почувствовать невидимое препятствие, ощутить холод железных прутьев, подойдя ближе.       Его интерес угас так же быстро, как и появился. И теперь он проводит часы, дни, недели, месяцы в спасительной изоляции своего небольшого жилища, куда никто не придет, чтобы поболтать с ним или выпить чай. Он — птица в клетке, и только в ней он может петь свою песню. Он думает, что погибнет без нее.       По-настоящему Осаму продолжает желать только одного, желать страстно, как если бы это было долгожданное, способное принести его душе покой, обретение кого-то, чьих губ он любил бы касаться своими губами, чьим присутствием рядом он был бы сыт и опьянен… Он хочет поскорее прекратить свое жалкое существование, и терпеливо ждет подходящего момента, зачеркивая дни в календаре.       Он тащится домой, еле передвигая ослабевшими ногами, и с каждым шагом напряженно выбирает место на асфальте, куда наступит его ботинок. С каждым шагом он боится, что земная твердь уйдет из-под его ног. Рядом с ним, сжимая его холодные пальцы в своей теплой ладони, вышагивает рыжеволосый паренек. И в этот пасмурный день Осаму кажется, что с ним рядом идет само солнце. И дело даже не в цвете волос неожиданного спутника, вызвавшегося проводить домой одиноко сидевшего на скамейке парка юношу. Он весь как будто впитал в себя лучи скрывшегося за тучами небесного светила: нежная белая кожа с россыпью золотистых веснушек, озорные искорки в голубых глазах, лучистый, звенящий серебристым колокольчиком смех и чуть хрипловатый голос, что-то радостно щебечущий. Он ниже Осаму ростом. Все это так непостижимо и трогательно, что его сердце попускает удар за ударом…       Сегодня, после очередного сеанса у психотерапевта, Осаму пришел в этот парк, чтобы поставить в своей «жизни» жирную точку. В кармане его куртки упаковка сильнодействующего снотворного, которую он стискивает замёрзшими пальцами, слабо улыбаясь своим мыслям. Рядом на скамейке — бутылка с водой. Его терапевт был сегодня очень доволен, отметив сдвиг пациента в лучшую сторону, и, кажется, выразил надежду, что скоро Осаму пойдет на поправку. А пациент пришел в безлюдный парк и сел на одну из скамеек поближе к водоему, размышляя, сколько понадобится времени на то, чтобы проглоченные таблетки начали действовать. Чтобы успеть дойти до воды и зайти на достаточную глубину, пока не отключится.       Но откуда-то взялся этот рыжий мальчишка, которому показалось, что Осаму непременно нуждается в его помощи. Из всей болтовни нового знакомого он запомнил, что его зовут Накахара Чуя, что ему шестнадцать и что он очень испугался, что с Осаму что-то не так, и не смог пройти мимо, сделав вид, что не заметил бледного как смерть лица и болезненной обреченной улыбки решившегося на суицид человека. Он подошел достаточно близко, но даже не вздрогнул от соприкосновения с прутьями клетки, а потом взял Осаму за руку и, после того, как тот наотрез отказался от вызова скорой, велел показывать, где он живет.       Не переставая о чем-то увлеченно болтать, гость сидит за кухонным столом и пьет заваренный Осаму несладкий зеленый чай из большой кружки со сколотым краешком, забавно морщась и замечая, как бы между прочим, что любит черный с парой ложек сахара. И печенье. Улыбается во весь рот и спрашивает, чем тот занимается, интересуется и живет. Он вообще никуда не спешит и совсем не торопится оставить в одиночестве Осаму, которому хочется крикнуть: «Неужели ты не видишь? Я в долбаной клетке!» Но он молчит, курит, негостеприимно окутывая Чую облаками дыма, и думает о том, что попросит завтра помощника купить черный чай, печенье и сахар. Просто так, чтобы были. Вряд ли новый знакомый придет к нему снова.       Если придет… В шкафу есть пара новых футболок, которые будут Чуе страшно велики.       Пожалуй, он сходил бы в магазин за печеньем сам.