Беседы с Баном

      Полумрак окутывает небольшой городок, размеренно покрывая редеющие, извилистые улицы. Вечер воскресенья выдался весьма неудачным для Чонина. Забытая в пятницу с утра тетрадь по физике с домашним заданием понесла за собой череду событий в виде неудовлетворительной оценки и удаления с урока, что привело к вызову родителей в школу. Родители у Яна строгие, требовательные, просто не могли оставить такой хамский поступок своего сына без должного внимания и, конечно же, наказания. Чонин рос под чутким контролем, что не мало его раздражало, ведь кому понравится, когда твоё и без того маленькое личное пространство нагло нарушают, не заглядывая, разве что, в трусы? Правильно, никому. Но до девятнадцати лет, как минимум, ему придётся терпеливо дожидаться, чтобы заполучить хоть малейшее доверие и возможность на право выбора, а до этого ещё, увы, два года. Но парень не отчаивается, парень ждёт и надеется, когда же наступит тот день, когда он почувствует ту долгожданную свободу, тот порыв ветра, которому можно поддаться и внимать зову души. А пока Ян бренно перебирает ногами по мокрому асфальту, ступая на пожухлые листья и слыша характерный тихий хруст, утопающий в звуках засыпающего города. Долго под ноги смотреть не пришлось, перед глазами уже возвышалось злорадное здание, издалека освещённое двумя высокими фонарями, лампочка одного из которых уже не меньше месяца назад перегорела, но кому какое дело, ведь Чонина ждёт наказание. Его личное наказание. Поджав сухие потрескавшиеся губы, парень ещё минуты две неловко переступает с ноги на ногу, хлюпая грязью и марая чёрные классические брюки. До начала занятий в воскресной вечерней школе остаётся пару минут. Он больше не может ждать и оттягивать такой ненавистный ему момент. Поэтому собрав в руки всю ту непонятную дрожь то ли от холода, то ли от волнения, Ян уверенно направляется к деревянным дверям, грозно обрамлённым чёрным металлом. Внутри не так мрачно как снаружи, но что больше всего радует Чона, тут тепло, правда свечи, тленно сгорающие по всем углам дают приторный аромат, что намертво прилипает к слизистой оболочке носа. Чонин всей душой ненавидит этот запах и всё, что с ним связанно. Как же ему надоело. Но он слишком слаб и беспомощен. Снующие вокруг ученики в тёмных одеяниях заставляют задуматься о том, что страдает не он один. Может у них и разные судьбы, но одно их объединяло точно. Потухший взгляд и обречённость виднелись абсолютно в каждом. Навязывание религии наверно самое глупое, что могут навязывать взрослые детям, по скромному мнению Чонина. Он снимает промокшую насквозь куртку, надевает такое же тёмное поло, мешком свисающее с худых плеч и сливается с массой учеников. Зайдя в аудиторию, напоминающую больше похоронный зал, чем место обучения, Ян бредёт к своему привычному месту в конце класса и плюхается, тут же жалея об этом и потирая ушибленный костлявый зад. Рядом уже примостился его знакомый Хёнджин, наверное единственный здесь, у кого взгляд не потухший, а дьявольски сверкающий. С первого дня пребывания Яна здесь, Хван не отлипает от младшего, вечно навязывая свою компанию. Чонин и не против, пока общение не переходит за рамки личного пространства и ментального удобства. Но сегодня черти в глазах Хвана плясали как то ещё более активно, чем обычно, что заставило напрячься. — Приветик, Нини, как дела у моего сладкого малыша? — Джин лёг на парту, подперев одной рукой подбородок, а второй кокетливо накручивая прядок каштановых волос на палец. Тон его голоса был подозрительно слащавый. Младший поморщился. — Эм? Ты сегодня какой-то... — Чонин замялся, отводя взгляд в угол класса. — Какой?, Нини. — усмешка так и пробивалась сквозь пухлые губы Джина, слегка подрагивая. — Да так, не важно... Всё это казалось крайне подозрительным для Яна, но хёна он не первый день знает, поэтому все странности списывает на эксцентричный характер старшего. Наконец звон церковного колокола доносится до класса, отчего в помещении и до того практически бесшумного наступает гробовая тишина. С наступлением тишины, Ян привычно напрягается, готовясь к своей ненавистной участи. Ни один мускул на каменном лице не дрогнул, когда в класс размеренным шагом зашёл его личный кошмар, Бан Кристофер Чан. Или просто просветитель Бан. Глаза сами зацепляются за переплетение синюшных вен на грубых мужских руках, скрывающимися за рукавами священного облачения. Массивный серебряный крест красуется на крепкой груди мужчины и поблёскивает, отражая колебания пламени тех самых зловонных свечей. Длинная смуглая шея, томный взгляд чёрных глаз и взлохмаченные мелкие кудри. Чонин не в силах не то, чтобы просто отвести взгляд, а каждый судорожный вздох гулко эхом отдаётся в юношеской груди, спирая все внутренности куда-то под рёбра. Несмотря на всю святость помещения, всё казалось здесь слишком дьявольским, слишком двоедушным, слишком испорченным и притворным. Просто слишком. Руки под партой сами собой начинают ковырять друг друга, сдирая старые ранки до крови.Это всего лишь способ взять себя в руки и почувствовать хоть что-то кроме раздирающего чувства влюблённости. Как бы не было печально, но чувства ранят сильнее, больнее и глубже, проникая в кровь и заражая всё больше. Это невыносимо. Это убивает. Это разочаровывает. Как же горячо, противно и сладко одновременно, просто невероятно. Как же так,Чонин, как же так... Ян не сразу заметил отсутствие физической боли, только когда чужие тёплые руки нежно сплелись с его и любовно начали поглаживать кровяные царапины, размазывая красноту по коже и оставляя мокрые разводы. — Не смотри туда. — хриплый шёпот Хёнджина раздался над ухом младшего. Юркий язык Хвана бегло прошёлся по раковине, оставляя мокрый след и разгорячённое дыхание. Заряд тока прошёлся от головы до кончиков пальцев, заставляя рефлекторно прогнуться в спине. Это было действительно неожиданно, но опьянённый чувствами Чон воспринимал всё слишком в замедленном времени, не осознавая всего происходящего. Рука старшего молниеносно переместилась на острую коленку Яна, сжимая мёртвой хваткой и оставляя после себя синяки, а затем поглаживала, заставляя почувствовать контраст настроения даже через упругую ткань. — Малыш... — промурлыкал Хван где-то рядом. — Зачем он тебе? Ты ему не нужен, только зря время теряешь... Осмотрись вокруг, вдруг кого получше найдёшь. — коварная улыбка исказила пухлые губы парня, а уверенный взгляд как ни в чём не бывало был направлен на такого ненавистного ему просветителя. Издевательство. Это просто какое-то издевательство. Нервы Чона медленно, но верно начали вскипать, собственная никчёмность злила не на шутку. Сколько можно уже терпеть эту боль, ноющую день ото дня, туманящую разум, заставляющую всё больше и больше погружаться в этот омут с головой, собственноручно перекрывая себе все выходы воздуха? Сколько можно страдать? Яна бесит всё. И учитель Бан, не обращающий на него никакого внимания, и скребущие внутри чувства, и прогнившие желания, но именно Хван Хёнджин послужил отправной точкой сиюминутной маленькой, подкрадывающейся из-за угла истерики. Кулаки Чонина сжимаются, дрожа от напряжения и с ненавистью откидывают руки Джина, привлекая внимание всех присутствующих. — Не смей больше подходить ко мне, — глаза младшего разили яростью и наполнялись кровью. — Ты мерзкий. —последние слова Ян будто бы выплюнул, отравляя их ядовитой обидой. Парень, не дожидаясь разборок и замечаний, покидает священный кабинет, оставляя за собой ощутимое напряжение. Он быстро вдыхает и выдыхает жгучий воздух, в надежде успокоиться, но сказанные Хваном слова не желают покидать голову, вновь и вновь повторяясь: «Ты ему не нужен», «Только зря время теряешь». А ведь на правду не обижаются. — Мистер Ян, потрудитесь объяснить, что происходит. — слова Кристофера оказались хорошим способом отрезвить сознание. Учитель подходит ближе, разворачивая парня к себе лицом и смотря глаза в глаза. Язычки пламени игриво переливаются во взгляде напротив, обжигая своим светом так, что слёзы сами собой появляются в уголках глаз. — Я жду ваших объяснений, — Чан неотрывно вглядывается в душу, пытаясь найти разумный ответ. Молчание с каждой минутой становится всё напряжённее, а воздуха будто бы меньше. Приторный церковный аромат начинает душить, а голова кружится. — Хотелось бы вам напомнить, мистер Ян, что в священном месте нельзя допускать ссор и раздоров. — Слова Бана отрывисто отлетали от влажных губ, стукаясь о стены узкого тёмного коридора, а лицо всё больше и больше сокращало дистанцию, заставляя в восторге задержать частое дыхание. Слабые коленки Чона то и дело подрагивали и грозились приложиться об пол в любую секунду, но неожиданно появившаяся крепкая рука на талии не давала упасть и лишь еле ощутимо поглаживала большим пальцем. Ян Чонин отныне мёртв. Все цензурные и нецензурные слова уже давно забылись, смешались в одну непонятную кашу, уступая своё место жалкому протяжному писку, что слетел с губ младшего. Мимолётно ухмыльнувшись, Крис наклонился непозволительно близко, его горячее дыхание опаляло шею Яна, а мокрый горячий язык нежно провёл дорожку до уха, после чего клык учителя оттянул колечко серёжки, выбивая из Чонина тихий стон. По лбу Чона каплями стекал холодный пот, а рот время от времени открывался, не издавая ни звука. Но терпению пришёл конец. Адреналин смешался с кровью, посылая в голову смелые мысли и взгляд ученика уже не казался таким беспомощным. Лисьи глаза приобрели уверенность, а хрупкие ладони парня пробрались под шёлковое облачение Чана, холодя тонкими пальцами смуглую кожу. Крис смотрел дико, взглядом пожирая каждую частичку лица, а опьянённый чувствами Ян не давал себе отчёт в действиях. Ему смешно со всей этой ситуации. Он сошёл с ума. Томный взгляд расфокусированно смотрел куда-то за спину Кристоферу, не выражая ничего, но в то же время говоря о многом. Горячие губы Бана, приблизившись максимально близко, властно покрыли его собственные, отдавая во власть греховному искушению. Язык соблазнительно проскользнул по зубам, ударяясь о них и соприкасаясь с послушным языком Чонина. Жадность, сладость, но горесть отчаяния. — Очень гадкий мальчик, — Жгучий взгляд из-под полуприкрытых век пылал страстью, заражая возбуждением. — Очень-очень гадкий! — Он вновь прижался губами, точно вонзив кинжал в сердце Яна. Каждая клеточка их тела жила в этом поцелуе, который завладел всем их существом, подчиняя себе.