Повести о сломанных людях

Похороны всегда эгоистичны. Ты делаешь их для себя. Чтобы почувствовать, как это – видеть мир без того, кто был им для тебя. Как маленькая передышка перед тем, как броситься в пропасть. Вот тебя тащит к этой бездне, и на миг ты вырываешься, слегка отдаляешься от нее. Но, проходит пару мгновений, и ты смиренно подходишь к ней и прыгаешь. Вот что такое похороны. Эмбер смиренно стояла у могилы с развороченным чревом, куда гроб с телом ее мужа медленно опускался. Слушала рыдания и причитания – обычную мелодию похорон. Плакала сама, но бесшумно и незаметно – слезы просто скользили по ее щекам. Спокойно принимала удары от своих волос, которые от сильного ветра, давали ей пощечины. Выглядела испуганной девочкой на краю пропасти. Ее выдавал лишь взгляд. Она смотрела не туда. На похоронах твои глаза прикованы к лишь одному человеку. И пока все смотрели на плавно опускающийся гроб, глаза Эмбер были высоко подняты. Она смотрела, боясь моргнуть, и плакала. Плакала отчаянно, с надрывной болью, но никто этого не слышал. Знаете, когда слишком больно, ты тих. Хотите аналогию? Когда порезал ладонь - ты кричишь. Когда в живот вонзают нож - ты лишь прерывисто вздыхаешь. Она и молчала. Пыталась не задохнуться от боли, перекрывший дыхание. Хотела снять крышку гроба и лечь рядом со своим мужем. – Эм, хочешь сказать что-нибудь? – Нет. – Это твой последний шанс попрощаться с Адамом, уверена? Эмбер отвела взгляд от точки, которая приковывала ее внимание. Усталыми от слез глазами осмотрела свою мать и растянула бледные губы. – Прощаются с ушедшими, мама, – она снова продолжила смотреть вдаль. Туда, где стоял ее муж. – Потанцуй со мной, Адам. Прошу. Закружи меня, закружи подальше от всего этого, – девушка сделала плаксивую гримасу и сложила руки в умоляющий жест. Высокий мужчина встал с дивана и подошел к проигрывателю. – Beatles или Пресли? Или что-то другое? –«Love of my life» будет идеально. Нужная пластинка под мирное жужжание устройства медленно начала крутиться. Адам, тряхнув каштановой волной волос, протянул ей свою руку и широко улыбнулся. Эмбер мягко сделала реверанс и вложила свою ручку в его. Мужчина резко притянул ее к себе и начал напевать на ухо Эмбер давно заученные слова. Они медленно кружились по всей комнате, а затем и по всей их маленькой квартирки. Эм прикрыла глаза и положила голову мужу на плечо. Если посмотреть на то, как держал ее Адам и на плавность его движений, можно было понять, что он убаюкивал ее. Слишком много нервов, слишком много лишнего вокруг нее. И иногда лучше просто заснуть и забыться. Когда ноги перестали держать, Адам легко поднял жену на руки и положил на диван. Сквозь полудрему она забормотала. – Я жалкая. Неврастеничка какая-то. – Ты просто устала, – Адам поцеловал ее в лоб, – Все мы устаем. Главное просто вовремя включить нужную песню и все пройдет. – Мне кажется дело тут не в песни, а в тебе. – Надеюсь, что нет. Потому что придет момент, и я не смогу тебя спасти. Конец – это обязательная часть. И вдруг мой придет раньше? – А я тебя никуда и не отпущу. Думаешь, просто уйдешь? Нет, так не пойдет. Эмбер открыла входную дверь квартиры, и, захлопнув ее, тут же устало сползла на пол. Сняла лаковые туфли и запульнула их куда-то вглубь. Потянулась к молнии на спине, чтобы снять с себя черный шелковый кокон, но дрожащие руки, раз за разом срывались с бегунка. Когда содранная кожа на кончиках пальцев начала кровоточить, она сдалась. Смотря на свои пораненные руки, Эм начала всхлипывать, а вскоре зарыдала, издавая те гортанные звуки, которые всегда пугают рядом стоящих людей. Потому что они похожи на вопли раненных животных, кричащих о помощи. Дать которую мы им не в силах. Качнувшись пару раз и снеся шкаф в коридоре, она все же встала и, понимая, что до кровати не дойдет, свернула в ванную. Зеркало, по предательски честно отражало ее лицо. Это было не побледневшее лицо с узорами пролитых слез и театрально покрасневшими глазами в нужных местах. Это было лицо, действительно обезображенное тем, что происходило внутри. Это была изнанка. Было видно каждый разрыв, каждую пробоину и все неудачные попытки это залатать. Эмбер кинула мыло в зеркало. Это было слишком. Нельзя показывать разбитому человеку, насколько он разбит. Ее ноги подкосились, она рухнула в ванну. Холод металла обжег ее, и она зарыдала вновь. Но через секунду она застыла, боясь шевельнуться. По ее лопаткам скользили холодные пальцы, как будто играя на пианино. Эмбер прерывисто вздохнула, но выдохнуть не смогла. Воздух как будто замерз внутри нее, лишив движения все тело. Она не чувствовала ничего, кроме касания холодных пальцев по плечам, слишком знакомых, выученных до последнего соприкосновения. Легкие уже начинали сдаваться, но страх, что все развеется, был сильнее, чем жажда к жизни. Белый кафель начал идти волнами, а глаза непроизвольно закрываться. Последняя слеза гулко упала, а вслед за ней и Эмбер. Черное платье походило на пятно чернил на бледном теле Эмбер. Она почти сливалась с поверхностью эмалевой ванны. Единственное в ней оставшееся яркое пятно - карие глаза - были закрыты. И что это, если не отчаяние – когда кто-то сливается с бесцветной комнатой, и только платье выдает в нем человека? Она проснулась уже в кровати. Окна были открыты настежь и зимний воздух, проникнув внутрь, затаился в каждом углу комнаты, осел на простыни, на волосы, на черное платье, висевшее теперь на вешалке, как флаг ее отчаяния. Все вокруг было ледяное, чуждое, будто чистое. Холодный ветер просто увлек за собой всю пыль, осевшую здесь. Больше не пахло одиночеством, пахло бесконечным покровом снега, сверкающим на солнце. Эмбер позволила этому воздуху наполнить свое слабое существо и содрогнулась, когда он впился ей в легкие с жадностью самого страстного влюбленного. Он сидел там. Безмолвно наблюдал, склонив голову набок. Простыня, где он сидел, была нетронутой. Его глаза казались восковыми из-за слез, наполнивших их. Своей сгорбленной фигурой, он старался заслонить ее от надоедливого луча солнца, бьющего точно в глаза. Эмбер просто смотрела на него. Когда, он поднял на нее свои глаза и произнес имя, она оттаяла и потянулась кончиками пальцев. Уткнувшись, а не проскользив мимо, они крепко сжали ткань куртки и потянули к себе. Но дверь спальни открылась, и рука бессильно упала в пустоту. Эмбер притянула ее к себе, как раненое животное. – Адам…? Открытые окна были захлопнуты, несмотря на слабые попытки возразить, в руки была всунута чашка чая, а волосы были заплетены в косу нервными руками. – Милая, ты должна перестать ходить на его могилу. Прошел месяц, а ты до сих пор зовешь его. Надо свыкнуться. Привыкнуть, – боязливо-нежный тон настолько приелся, что все слова, смазанные им, словно медом, просто выскальзывают из ушей. – Привыкнуть? И к чему же мне привыкать? Вот к этому? – она посмотрела на пустую половину кровати, – Или к постоянно ноющей боли? К чему мне нужно привыкать, мама? Глаза похожие на другие в точности до каждой морщинки под ними, смотрели друг на друга. В одних плескалась боль. Другие не могли эту боль вообразить. Одни искали понимания и горели надеждой получить хоть какое-то обезболивающее. Другие не понимали, зачем оно нужно. Одинаковые глаза, в которых мелькали разные внутренние тени. – К тому, что он ушел. И его вернуть. И ты не первая, кто теряет людей. Каждый теряет кого-то, – Эмбер почувствовала, как теплая ладонь легла ей на спину и застыла там, как будто пытаясь что-то сдержать. – Трагедия для нас просто пьеса, если мы за ней наблюдаем со стороны... Мне кажется, как будто это никогда не пройдет, что я всегда буду чувствовать эту боль. А если нет, и, в конце концов, я почувствую себя легче, это окончательно меня убьет. Ведь это значит, что все было искусственное, что на самом деле мои чувства были самообманом. Я не думала, что это настолько, – она сглотнула, стараясь заглушить слезы, – невыносимо. Я только сейчас осознала, что он значил для меня. – Как ты можешь так говорить? Адам изменял тебе. Постоянно. Даже в день смерти он ехал не к тебе, а к… Эмбер вскочила с кровати, уронив кружку с чаем. Она разлетелась на крупные осколки, блестевшие из-за чая, как слезы. Девушка меланхолично отодвинула один особо крупный ногой и указала рукой на дверь. Стараясь не поднимать глаза, она отсчитывала звуки. Тяжкий вздох. Неразборчивое бормотание. Скрип кровати. Сердитые шаги. Бряцанье ключей. Хлопанье двери. Конец счета. – Появись уже, прошу тебя. Перестань мучить меня. Ты подделка моего больного разума, так явись. В соседней комнате плавно разлились первые ноты знакомой песни и по телу пробежали мурашки страха. Даже знакомое, когда его не ожидаешь, сначала пугает тебя. Едва касаясь ногами промерзшего паркета, Эмбер пошла навстречу звукам. Ее глаза то прикрывались дрожащими бабочками век, то распахивались, как будто насильно. Она не хотела видеть его там. Совсем нет. В гостиной, где стоит его фотография с разбитым стеклом и со всеми его вещами, выброшенными в угол комнаты, она не хотела его видеть. Вовсе нет. Там, где валяются погибшие без воды букеты роз и карточки с соболезнованиями, ему не было места. Отнюдь нет. Скользя ногами-ледышками к комнате, она думала лишь о том, как же сильно не хочет его там видеть. Всем сердцем. Сгорбленная серая фигура с дрожащими руками сразу бросалась в глаза, как что-то неестественное. Все краски этого человека смыли, оставив лишь мелкую бензиновую лужицу под его ногами. Он сливался с полумраком, затянувшим комнату, как плотное полотно. И слезы – единственное что отличало его от других теней в этом сумрачном закутке – скользили по щекам, медленно и тягуче, как будто они были настолько пропитаны тоской, что стали смолой. Эмбер не решаясь поднять глаза, подошла к проигрывателю и мягко отстранила иглу от пластинки. Она хотела услышать чужой вдох или выдох, вторивший ее. Набрав полную грудь воздуха, Эмбер замерла. Одна секунда, три, пять, десять. Тишина и легкое облачко пара, как насмешка, слетела с ее синеватых губ. – Почему я здесь, Эмбер? Ведь не должен же, – Адам поднял на нее свои серые, разбитые глаза, – Да? Она опустилась, не разрывая взгляда. Взяла его руку и прислонила к своей щеке. Несколько секунд старалась запомнить каждое мельчайшее прикосновение ее кожи с его, но задрожав всем телом, зарыдала. – Не знаю, Адам… Девушка с разбега плюхнулась на диван и прижалась к мужу, читающему книгу. Перевернула обложку к себе и скривилась: – Так значит, «Ромео и Джульетта»? Глупая история про глупых подростков. Столько людей погибло. Что Шекспир хотел сказать этой историей: «Не любите, детки, если глупы, это приводит к смерти»? Я даже почти уверена, что они не любили толком, а так… – Любили, – мужчина перелистнул страницу. – Ну, может быть, но смысла в этой истории все равно нет, – Эмбер просунула голову под книгу, ему на колени. Адам вздохнул и закрыл книгу. – Это и есть смысл – они любили. Эмбер вопросительно подняла бровь. Адам усмехнулся и взял ее в кольцо рук, положив ее голову себе на грудь. – Просто, любовь, она ведь не обещана. Ты можешь никогда по-настоящему не полюбить, и точно также и тебя. И все, где-то в глубине себя, боятся этого. Настоящая любовь, как бы пошло это не звучало, очень редка. И мы боимся, что не выиграем в этой лотереи, поэтому, найдя удобного для себя человека, рьяно убеждаем себя, что любим его. Он слегка встряхнул руку, на которой лежала Эмбер, чтобы она меньше затекала. И кинул взгляд на книгу. – А этим двоим было совсем неудобно. И трагедия, на самом деле проста – глупые и жестокие люди, они ведь нас уже не удивляют. Нас завораживает, вдохновляет, впечатляет то, что чувствовали эти «глупые подростки». Так что смысл этой истории таков: они любили друг друга. Эмбер теребя подол своей линялой футболки, задумалась. Просидев минут пять в полном молчание, она вдруг встрепенулась, как кот после сна и в странном возбуждении заговорила, задыхаясь потоком слов, переполняющим ей грудь. – Я не люблю тебя… Это было сказано ужасно уверенным голосом, и ее взгляд был настолько твердым, что Адам застыл и нервно сглотнул. – Эм…– она с улыбкой прижала палец к его губам. – Эти слова просто не могут выразить полностью мои чувства. Я переросла их. Я далеко за пределами просто любви. Я срослась с тобой. Сплелась. Переместила мое сердце в тебя, а твоё в себя. Я хотела бы отдать свой глаз тебе и взять взамен твой, чтобы наши взгляды совместились, и мы видели одинаковый мир. Я не просто люблю тебя. Я внутри тебя. Он нахмурился и взял ее руку, прижав к своей щеке. Эмбер нежно улыбнулась. – Знаешь, когда я впервые это почувствовала? Когда мы ездили к океану. Помнишь, там были такие огромные, скалистые утесы? Ты подбежал к самому их краю, а потом поскользнулся, но зацепился за булыжник, что тебя и спасло. Знаешь, какая единственная мысль промелькнула у меня тогда, за эти пару мгновений – «Я прыгну за ним». И это было странно, но так естественно, как будто по-другому и не может быть. Вот так живешь с человеком, а потом резко понимаешь, что прыгнула бы за ним. Потому что слишком больно будет остаться на том утесе одной. Я тогда это почувствовала, но постаралась забыть это быстрее. Понимаешь же, почему? Адам кивнул, и, смотря в пол, пробормотал: – Потому что страшно, так зависеть от кого-то. – Да. Очень. Спустя минуты тишины темно-синяя книга с глухим стуком упала на пол, раскрыв веер страниц. Вскоре ее прикрыла выцветшая ткань футболки. Эмбер зажигала свечи. Одна за другой они вспыхивали, а затем почти увядали, оставляя лишь еле теплящееся пламя. Светло-карие глаза девушки вспыхивали вместе с фитильками, а затем также почти гасли. Но этот огонек подсвечивал их, и делал похожими на тлеющие угли. Электричество и отопление, как оказалось, отключили еще неделю назад. В углах квартиры теперь валялись комки темноты и пыли, а тишина стала более чем осязаема. Она тяжелым покрывалом легла на все, чего могла коснуться, не допуская сквозь свои плотные складки ни света, ни тепла. Десятки огоньков плавили эту тишину, хоть немного отгоняя тоску. Я думаю, огонь один из самых древнейших антидепрессантов. Пленяя своим танцем, пламя очищает наши мысли и взгляд на мир. Есть что-то волшебное в том, что мы застываем, прикованные взглядом к чему столь малому, как к огню размером с лепесток. Девушка поставила последнюю свечу на полку, сделала глубокий вдох и выдохнула с широкой и лучистой улыбкой. Возможно, если бы губы не были натянуты так, что стали бледными, а глаза не были едва живыми, улыбку можно было принять за искреннюю. – Ты не оплатила счета, – сказал Адам, содрогнувшись из-за искусственной улыбки. Он позвал ее рукой к себе, но Эмбер проскользнула по ней взглядом и сделала вид, что не видела. – Как я поняла только недавно – я совершенно не знаю, как это делать. – Неужели, никто не предложил тебе помощи? Или ты не просто не захотела ее принять? Эмбер усмехнулась. Уже по-настоящему, горько изогнув губу. – Ну, парень с твоей работы, Басс или Касс, не помню, предлагал. Он был довольно милый. Даже предложил подвезти с похорон. И это все. Знаешь, я как древний, ветхий замок. Все видят, что я разрушена почти до основания, но им слишком нравится любоваться этими руинами, чтобы что-то менять. Девушка посмотрела в его глаза. Они не дрогнули. Это были те самые глаза, которые смотрели на нее все также. Тот же цвет разгневанного океана с островком зрачка. Эмбер всегда видела в этих глазах бурю, которая кипит внутри него, сломанные ею корабли и скалы. Она искренне надеялась, что она когда-нибудь утихнет. Теперь взамен океана, в глазах плескалась спокойная, мертвая вода. Вместе с человеком погибла и его буря. – Почему ты это делал со мной? Неужели не любил? – Эмбер не хотела, но ее голос дрогнул. Адам вздохнул и грустно опустил глаза. – Любил. Честно, любил, – прошептал он с безнадёжностью и потянулся к дрожащим плечам Эмбер, но она отшатнулась, – Я сам не понимал почему. Ненавидел себя за то, что лгу тебе, смотря в глаза. Ненавидел тебя за то, что веришь этому. Ненавидел, что думаю о тебе, когда сплю с другой. Все мои чувства были сплошь ненависть, но одно я знаю, точно – я любил тебя. Он в надежде протянул ей руку. Эмбер робко прикоснулась, а затем прижала ее к себе, ладонью отирая слезы с подбородка. – Я любил так сильно, что буквально отдавал тебе все, что у меня было. Всего себя без остатка. Я безумно уставал, что люблю человека, который всегда нуждается во мне. Я не мог быть эгоистом рядом с тобой. Я так безумно хотел забрать твою боль, что выплескивал свою, стараясь не задевать тебя. Я очень боялся этого. Но, в итоге…задел тебя. Мне так жаль, мне так жаль, Эм. Эмбер трясло. Она задыхалась комком, который сдавил ей горло. Своими тлеющими глазами она взглянула в его потухшие и прошептала: – Я бы так хотела, чтобы ты не боялся. По тому, как человек закрывает за собой дверь всегда можно сказать, какое чувство играет в нем сейчас. Влюбленные девушки закрывают ее мягко, с наигранным изяществом и упархивают дальше в свои розовые мечты. Человеку, которому безумно страшно дверь покажется единственным, что может его спасти и он вцепиться в ручку до отметин на алюминиевом изгибе и будет закрывать ее медленно-медленно. Грустные люди, слегка подтолкнув ее, будут долго слушать протяжно-грустный скрип и невесело думать, что похожие звуки издавали вчера они. Адам, вошедший домой сразу за Эмбер, отрывистым движением руки захлопнув слишком громко входную дверь, хотел показать всему миру, что в нем кипит злость. Его руки нервно подрагивали, а ноздри раздувались. Ему было физически больно смотреть на Эмбер, спокойно снимавшую пальто. С безумными глазами, мужчина метался из стороны в сторону, поглядывая на Эмбер, пока, наконец, от злости не смахнул, стоящую на столе кружку. Девушка вздрогнула и зажмурилась. Но отодвинув ногой осколок, прошла в комнату, не проронив ни слова. – Неужели ничего не скажешь? Кто это вообще, черт возьми?! Ты его знаешь?! Сняв туфли, Эмбер устало подбирала осколки. Она на миг остановилась и усмехнулась. На ее ладони лежал осколок с нарисованным на нем сердечком. – Мы были на празднике от моей работы. Конечно, я его знаю. Ты слишком остро реагируешь на такую мелочь. – Он буквально признался тебе в своей неутомимой, светлой, вечной, долбанной любви, какие прилагательные он там еще использовал? А ты даже не удивилась! Так вы давно вы с ним?! Местечко себе уже облюбовали?! Каморки там или туалеты?! Где тебе удобнее, ты…? – он осекся. Девушка подскочила, уронив собранные в руке осколки. В ее глазах смешались обида, гордость и злость. С дрожащим подбородком и стиснутыми губами, она стояла перед ним и выжидающе смотрела в глаза. Перейдет грань? Адам замолчал и впервые с того момента, как злость залила всю его грудную клетку и выжигала все другие чувства, посмотрел ей в глаза. Она стояла перед ним, с распахнутыми глазами и приподнятыми руками, вся открытая и пульсирующая болью, как цветок, который распустившись, сразу был срезан. На него накатила волна горечи понимания своей неправоты. – Прости, – он подбежал к ней и постарался закрыть всю эту боль, исходящую из распахнутых глаз, что со стороны выглядело, к сожалению, как обычное объятие. Пару секунд она была все такая же нервная и прямая, но вскоре она обмякла в его руках. Адам облегченно выдохнул. Между лопаток, он стал играть, как на пианино, ее любимую мелодию. Эмбер засмеялась. – Это не будет срабатывать каждый раз, когда на тебя находят приступы необоснованной ревности. Тому парню лет 19 от силы и он был пьян в стельку, да и тем более, до меня он признался в любви еще троим, один из которых наш начальник, а другая 55-летняя женщина. И слова были одинаковые. Адам грустно улыбнулся и прижал ее еще чуть крепче. Он на миг задумался, а потом, как будто с трудом выговорил: – Просто мысль, что ты можешь быть с кем-то другим, делает мне больно. – Ты такой глупый, – она присела и подняла осколок с рисунком, – Измена точно не мой способ уйти от проблем. Я никогда не поступлю так с тобой. Она протянула ему стекляшку. Адам улыбнулся и положил ее в карман пиджака. – Это просто отлично, – сказал он, и его улыбка, как флаг о ложной победе, очень быстро упала. Холодные пальцы с осторожностью и жадностью касаются по очереди губ, шеи, плеч, рук, перехватывают другие пальцы и размыкают их через секунду. Затем возвращаются и начинают с бровей, мягко проводят по ним, задерживаются у уголка глаза, и уходят в кудри волос. Они проведут по каждому локону, стараясь запомнить даже то, как на них падает свет. Пересчитают каждый позвонок, размеренно шагая пальцами от одного к другому. И остановятся, когда из губ, на которых еще лежал отпечаток ее касаний, издастся: – Ты должна меня отпустить. Эмбер промолчала и сделала вид, что ничего не произошло, но руки застыли, впиваясь ногтями себе в ладонь. – И жить дальше. Правда, я… – Не надо, перестань, – Эмбер, качая головой, встала с кровати и зашагала, стараясь не смотреть на грустного Адама, – Не надо, это все…не надо… – Эм, Эмбер, – Он подскочил к ней и сжал ее руки, – Послушай, мы и так получили больше, чем кто-либо. Эмбер, посмотри на меня, посмотри. Ты не можешь провести всю жизнь в неотапливаемой квартире и с мертвым мужем. В обществе это не приветствуется. Эмбер подняла на него глаза и увидела слабую улыбку. Ее лицо исказил гнев, и она набросилась на него, царапая и избивая его. Адам пытался обнять ее, но она вырывалась и снова бросалась на него. – ТЫ ХОЧЕШЬ УЙТИ ОТ МЕНЯ! Как уходил тогда к ней, так же и сейчас хочешь уйти! Я ненавижу тебя! Ты хочешь…Ты хочешь опять все разрушить! – она замахнулась, но Адам поймал ее руку. – Ты все еще любишь меня? – он прокричал эти слова, но тихая слеза быстро скользнула ему за ухо. Это был неправильный вопрос, который не должен был задаваться. Какой ответ должен быть у вопроса, когда он сам по себе причиняет боль обоим? Эмбер застыла. Встала, вышла в другую комнату и вернулась обратно. Она села перед Адамом на пол, поджав ноги и тихо плача, старалась выдавить из себя слова. – Я тебя любила, ты же знаешь…Я любила. Но ты ушел. И любовь вместе с тобой. Как я могу любить мертвого? Ты умер, а я…– Адам встал. В его глазах каемкой блестела чистая первосортная боль. Скатившись, такая слеза может прожечь кожу. – Ложь! Это все не так просто, это не проходит! Нельзя разлюбить человека, просто потому что ты захотела или потому что ты не видела его долгое время, или он умер! Нет! Если любишь, то любишь до конца, до полного и окончательного, ты не можешь просто разлюбить! И ты прекрасно это знаешь, потому что любишь, иначе я бы здесь не стоял! Я, черт возьми, умер! Я лежу в проклятом гробу под килограммами земли, но все же я здесь, и ты, ты говоришь мне, что разлюбила?! Он выдохся и, кинув больной измученный взгляд на Эмбер, опустился на пол. Его голова упала на грудь, кудри разметались, закрыв глаза, из которых одна за другой капали слезы. Он их, казалось, даже не замечал. Вода просто текла, как из плохо закрытого крана. Усилием воли, таким, что стиснутые зубы начали играть его желваками, пару минут спустя он поднял голову, прямо посмотрев Эмбер в глаза. Она тихо села рядом с ним, соприкасаясь телами, но не взглядами. – Был вечер, часов шесть, как раз после работы. Я сел в машину и понял, что домой ехать не нужно. День был паршивым, я был безумно уставшим, а тебя мучили твои собственные проблемы, и я решил, что будет лучше уехать к ней. Мне просто не хотелось быть здесь в тот вечер. Не хотелось быть ни сильным, ни добрым, ни даже любящим тебя. Ты помнишь, что я тебе тогда наплел? – Ты сказал, что нужно подвезти дочку начальника. – Да, точно. И ты ведь даже не спросила, куда ее нужно подвезти. Я уже почти подъезжал, когда пришло твое сообщение. Помнишь его? – Эмбер кивнула, смотря на противоположную стену, – « У меня случился выкидыш. Опять». Я тут же развернул машину и поехал к тебе, выдавливая педаль скорости максимально. Но мчась к тебе, я вспомнил, откуда еду, и что собирался там делать. Что я вру тебе, а ты веришь, и так будет до бесконечности. И что это когда-нибудь откроется, и тогда… Эмбер повернула голову и встретилась с ним глазами. Увидев, что он не может продолжить фразу, она со спокойным выражением лица и тоном с фальшивым налетом безразличия сказала: – Мне было бы очень, очень больно. – И в ту минуту, я осознал, что самое страшное в твоей жизни – я. Думал, что служу щитом от мерзкого жестокого мира, а сам был пропитан ядом. Я – худшее твое решение. Стать настолько близкими, что оказаться в итоге связанными, побочный эффект нашей любви. И мое худшее решение – позволить этому случиться. – Нет, – Эмбер взяла его за руку. – Да, – Адам накрыл ее своей. – Осознав это, я проезжал мимо дубовой рощи. Руки просто повернули руль в правильную сторону... Я мертв, Эмбер. Я не должен быть с тобой. – Но ты здесь. Так что люби меня, прошу. – Никогда и не переставал. Дни тянулись. Они много разговаривали, редко улавливая смысл слов. Читали вслух, пропуская любые упоминания о смерти, из-за чего многие книги были прочитаны за пару часов. Она не могла согреть его руки – как океан зимой, они обжигали холодом, каждого, кто к ним прикоснется. Как-то Адам сказал ей, что больше не видит неба. И Эмбер описывала ему каждый рассвет и закат, как будто каждый из них был произведением искусства, даже если перед ее глазами было обычное серое небо. Адам становился безэмоциональным. Как тень, он блуждал по дому, не в силах найти свое место. Иногда его взгляд задерживался на одной точке, и проходили часы, прежде чем он его отводил. Это были мертвые глаза, по которым уже пошли трещины. Еще один удар, они осыпятся, и из пустых глазниц выглянет настоящая темнота. Он однажды посмотрел на Эмбер. Эмоции, которые он изображал, спали с его глаз, как вульгарный занавес, обнажив уродливую, поломанную сцену с кулисами, заполненными враньем и болью. Он отыгрывал на нее последние акты своего представления. – Ты обесцениваешь все. Я сделал это для тебя, пожертвовал собой ради тебя, а ты это обесцениваешь. Почему ты этого не видишь? Чтобы быть счастливой – тебе надо меня отпустить. Почему не отпускаешь? Я же отпустил. Я смог. Почему ты не можешь? – Адам говорил, как марионетка. Но руки тряслись. Эмбер схватилась за них, как за спасательный круг. Повторяя про себя, лишь одно слово: «Здесь». Он долго задавал ей этот вопрос – «Почему ты не можешь?». Он отскакивал от стен, давал Эмбер пощёчины, нагнетал своим механическим тоном. Пока, она не откинула его руки и закричала: – Наверно, потому что любила больше! Адам повернул лицо к ней. На пару мгновений задержав на ней взгляд и вздохнув, он встал и пошел в другую комнату. Оттуда послышались звуки музыки. И Адам вернулся в комнату с протянутой ладонью. Эмбер глубоко вздохнула, но ее грудь стянули слезы, и, пошатнувшись, она упала в руки Адама. Она выдохнула ему в плечо и медленно закачалась в такт музыки. – Если это так – отпусти, – он прошептал ей в волосы своим настоящим голосом, – Представь, какую чудесную жизнь ты можешь прожить. Будешь путешествовать, увидишь все уголки мира. Будешь есть свою любимую пасту до отвала и рисовать портреты итальянских ребятишек. А потом поедешь в Румынию, и будешь вплетать в свои волосы ромашки, они так красиво будут смотреться на твоих светлых волосах и танцевать с каждым симпатичным тебе прохожим, прямо в центре города, ты ведь так любишь это делать, – Адам засмеялся, и Эмбер улыбнулась.– А когда-нибудь ты найдешь человека, доброго и честного, и вы будете жить где-нибудь в маленьком домике, возле океана. И потом ты станешь самой лучшей матерью, который видел этот свет. Ты назовешь детей в честь любимых героев книг, и это будут маленькие, пузатые, кареглазые копии тебя. И каждый раз, чувствуя радость, боль, неловкость, нежность, любовь, я буду чувствовать это с тобой. Не лишай себя этого. Не умирай, живя. У Эмбер поползли мурашки, но на миг она прикрыла глаза и увидела это будущее, которое раньше даже не представлялось. Но с болью она выкинула эти мысли. – Не надо, не говори, что я могу быть счастлива без тебя. – Но ты можешь. Твоя жизнь не темное пятно без меня. Она будет полна и света, и счастья, и любви. Ты просто устала от этой потери. Ты просто устала… Она смолчала и положила голову ему на плечо. Мужчина и девушка слились в одно трепетное, нежное движение. Эмбер прикрыла глаза и сжимала, впиваясь ногтями руки Адама. Перед ее глазами не была теперь только пустота. И наконец, она слегка ослабила руку, которая держала руку Адама. – А теперь насчет на три, – прошептал он, – Раз… Два…Три… И пустота вернулась. Как по щелчку. Сковала ее и заставила впиться в него еще глубже. Заставила вцепиться в него и зарыдать. Заставила закричать: – Только не сейчас, Адам! Не уходи сейчас, не уходи. Нет этого будущего. Нет ничего без тебя. Не уходи. Сейчас. Не надо. Нет! Адам, я не смогу без тебя, – она обхватила его лицо и начала хаотично целовать, – Я люблю тебя, слишком люблю тебя. Они упали на пол, сжатые, связанные, сломанные. Их взгляды переплетались друг с другом. С бледными губами и дрожащими коленками, неотрывные друг от друга, они были рядом. И все-таки смысл был один – они любили. Я верю в призраков, в их холодные прикосновения и тихую поступь. Верю, что те, кого любили, просто так не уходят. Но живут они не в жутких замках или подвалах. Они живут в сердцах, внутри нас. И иногда…иногда они выходят наружу.