Повести о сломанных людях

– Твои поцелуи холодны, Люблю ли я тебя Или это мои сны? **** Представь. Ты бежишь марафон. Уже большая часть пути преодолена. Легкие начинают медленно сдаваться. Ты прекращаешь наслаждаться самим бегом и начинаешь мечтать лишь о стакане воды. Но тут тебя дернуло обернуться. Ты оборачиваешься и понимаешь, что свернул не туда, и все это время бежал не в ту сторону. Рассу было 40. И он всю жизнь бежал не туда. Человек по умолчанию. Расс плакал только, когда это было необходимо, а улыбка была рефлекторным движением. Пустота заползла в его душу и свернулась там комком, отравляя каждый момент, делая его незначительным. Его душа – завод, только не кипящей бурной работой, а закрывшийся лет сто назад, про который местные жители до сих пор рассказывают байки. Якобы бы там обитают призраки, и он не заброшен, а просто прикидывается одиноким, на самом же деле внутри него кипит и бурлит настоящая жизнь. Но все мы прекрасно понимаем, что этот завод рухлядь, забывшая как это – работать. Тревогу никто не бил, никто и не знал. Притворщиком он был хорошим. Он отменно играл роль обычного человека. – Что такое любовь, Расс? Для тебя? Как ты ее понимаешь? Десятилетний мальчик, наклонившийся над партой, поднял на учительницу свои голубые глаза. Секунды три его взгляд метался, подыскивая нужную маску, и наконец, определившись, улыбнулся и выложил одно за другим клише, которые так любят взрослые. Про любовь к родителям и к своему псу Джеральду, который так хорошо бегает за мячом. Про любовь к воскресным утрам, когда мама печет блинчики, а они с папой, конечно, ходят играть в футбол на задний двор и часто зазывают соседских мальчишек Стива и Патрика. Мальчик живо жестикулирует и его пустые слова полны энтузиазма, но он резко смолкает, а широкая искусственная улыбка медленно превращается в тонкую линию, как только учительница одобряет ответ и с улыбкой ставит хорошую оценку. Он сначала думал, выбирал какие чувства нужно показать миру, а потом являл их в идеальной пропорции, не ошибившись ни граммом. Он знал, сколько надо добавить дрожи в голос, когда он произносил речь перед могилой отца, чтобы звучать правдиво и сколько слезинок должно упасть с его ресниц, перед больничной койкой матери, когда огласят диагноз. А внутри - пустота, гнетущая и не движущаяся. В глубине нутра простого человека разверзлась холодная и бесконечная космическая гладь, а он закрыл ее от всех жалкой фанерой с плохо нарисованными цветами, и сам не понимает, в чем между ними разница. Из всех миллионов и миллиардов его тусклых воспоминаний, незначащих для него ничего, в его внутреннем космосе горело яркой звездой всего лишь одно. Самое первое, которое, как неудачная доминошка, повалила все остальное к чертям. Расс никогда не возрождал его в своей памяти, не прокручивал сотни раз и не старался его забыть. Давным-давно он запихнул его куда подальше, завесил кучей мишуры, и действительно о нем забыл. Ведь существует огромная разница между, когда ты забываешь и стараешься забыть. Но проблема была в том, что оно было привязано прямо к его сердцу, а не к разуму, и как груз тащило его прямо на дно той серости, в которой Расс захлебывался и давился всю жизнь, считая это единственным возможным существованием. Мальчик трех лет крепко держит свою маму за руку, но мгновением спустя, его пальцы сжимают пустоту, а силуэт женщины в белом пальто вместо того, чтобы быть рядом, лишь отдаляется все дальше и дальше. Он подбегает к окну, долбит изо всех сил, кричит, думая, что его просто забыли, и сейчас мама его услышит и заберет. Крик медленно становится хриплым шепотом, а из голубых глаз ребенка стекают последние правдивые слезы. Он смотрит на точку, которая медленно становится песчинкой, а затем и просто ничем. И ребенок понимает, что его бросили. Да, Расс завесил это другими воспоминаниями. Первый визит своих приемных родителей в приюте. Первый шаг в свой дом. Первый день в школе. Последний день в школе. Университет, достижения на работе. Может и получилось бы, если бы он хоть что-нибудь чувствовал, когда это совершалось. А так это была попытка скрыть луну прозрачным лепестком нарцисса. Пустое существование когда-то опустошенного человека медленно текло, совершенно незаметно ни для людей, ни для него самого. Он работал в обыкновенном офисе, до конца не понимая, в чем смысл этой работы. Снимал маленькую квартиру в многоэтажке, больше похожую на потерянную при переезде коробку, чем на дом. Все люди в его жизни проходили мимо и были не более чем декорациями в его пьесе. Его жизнь была игрой одного актера. И этим актером был он сам. Была одна девушка, получившая одну-две реплики в его жизни. Ей было всего 16 . Всем взрослым она казалась типичным подростком с бунтовавшимися гормонами, она знала это, и конечно, винила их в предубежденности. Но если говорить честно, она действительно была бунтующим подростком, правда, уже своего времени. Она мыслила высоко и глобально, видела людей такими, какими они есть, а ее мечты были поэтически-высокие, настолько высокие, что ей оставался всего лишь шаг, чтобы с этих небес рухнуть прямо в пропасть отчаяния и безверия в мир. И она видела Расса. Ее звали Верита, ее отец был начальником Расса. Она приходила после школы в офис, что-то рассказывала, не требуя ответов. Часто он даже слова не произносил. А иногда и даже мысль не проскальзывала. Но и часто она заставляла его задумываться о чем-то, особенно о людях, а он рассказывал ей что надо сказать и как, чтобы произвести определенное впечатление. Если другие люди стояли от Расса дальше, чем бесконечность шагов, то Верита стояла бесконечность минус один шаг. Она видела его пустоту, видела ширму, завешанную искусственную цветами, но дальше этой фальшивки, не видела. Она не была той, ради кого, он бы отодвинул ее и показал свою внутреннюю черную дыру. – И плакали люди, кричали Бились о стены, как птицы крылья ломали Водой лилась боль по щекам Потому что сердце рвалось пополам. Но люди – актеры, чья пьеса – вся жизнь Ты правду усвой, в нее влюбись Только соленые слезы правдивы Безвкусные лишь театрально красивы. – Безвкусные стихи, Верита, вот что действительно ужасно. Созданы порывом разума, а не чувств, это видно. Они проникают в твое сознание, хотя стихи должны проникать в сердце. Слова подобраны, как на витрине магазина, а не свободны, как дети. Где ты их взяла? – Они мои, – девушка встала со стула, и, обойдя Расса, встала возле окна, отводя взгляд от отражения мужчины в стекле, – Знаешь, я писала этот стих, думая об одном своем знакомом…с виду он обычный, даже интересный…но мне кажется он гнилой орешек – стоит немного надавить, и поймешь, что он пуст внутри. Улыбка исчезает резко, стоит только отвернуться, а слезы катятся по щекам слишком…идеально. Она обернулась, и уткнулась своим взглядом в его, тяжелый и ждущий, взгляд. Пыталась натянуть улыбку, но она отскочила резиновым мячом, больно ударив в область груди. – Расс Цин, когда ты плачешь…твои слезы имеют вкус? Он рассмеялся. Громко. В меру громко. – Биологическое исследование в школе задали? Можно было как-то менее драматично это спросить, не думаешь? Но сейчас, извини стрелки часов пришли в мое любимое положение, и мне надо идти. Потом помогу тебе с этим проектом. Расс накинул пиджак и сложил какие-то бумажки в рюкзак. Быстро, стараясь не смотреть ей в глаза. Казалось бы, маску сняли. Оторвали с кожей и мясом и выкинули ему под ноги, словно говоря: «Мы видим тебя». Но он почти не нервничал, потому что все это был лишь пустой фарс. Сняли маску? Одну? И какую же из? Она никогда не поверит, что бывает люди, показывающие свои чувства, а не проживающие их. Слишком поэтичная и нежная душа такому не поверит. Это бы разрушило все ее принципы и взгляды. Расс решил дать ей время, и чем больше, тем лучше. Забудется безумная теория и с каждой минутой его отсутствия, она будет казаться ей все смешнее и несуразнее. Время не доктор, а качественный клоун, умеющий все превратить в хорошую шутку. Не оборачиваясь на все еще стоящую у окна Вериту, он широкими шагами прошел через пустой офис. Она молча смотрела на его удаляющуюся спину. Она кипела несправедливостью. Ее трясло, что он не опроверг ее страшную догадку, а лишь просто уходит, как маленький ребенок, боявшийся еще большего разоблачения. Она ведь не знала всех тонкостей своей души, как он, и хотела получить ответы сейчас. А он знал, что у него этих ответов нет, и не было. Когда он уже был в дверях, она крикнула ему со слезами в голосе: – Ты же понимаешь то, что ты сейчас уходишь, только все подтверждает? Что ты всего лишь пустышка? Расс остановился. Он подумал, всего лишь на миг, вдруг он сможет ей все объяснить? И пошел дальше. Я думаю, именно в тот вечер в нем что-то качнулось. Даже в космосе бывают бури. Но это была не она. Это был страх перед ней. Страх ощутить бурю. Он боялся ощутить все, что ощутил тогда. Он не помнил ничего, но боялся. Как некоторые боятся Смерти, хотя не умирали. Или как боятся высоты, хотя никогда не летали. Или как боятся любить, хотя даже ни разу не ненавидели. Но прилив страха отошел. Ему стало все равно. Наступил отлив. Все знают, что происходит после отлива. Расс пришел домой уже совершенно спокойный. Позвонил Верите, наплел ей что-то, пустив дрожь в свой голос. Она поверила. Потому что хотела верить этому. А Расс это знал, и надавил на это. Между ними была не дружба, но этот принцип был оттуда. Он лишь усмехнулся, когда положил трубку, и смахнул слезу, которая была дополнением к блестяще сыгранной партии. Если чувства людей – струны, то он Паганини. Не успел Расс отойти от телефона, он заверещал снова. Это была хозяйка квартиры. Просила зайти в ее другую квартиру, находящуюся в этом же доме, проверить что случилось с отоплением, жилец просил починить перед приездом. – Простите, но позвольте узнать, что дало вам мысль, что я разбираюсь в отопление? – Минус десять процентов в этом месяце. Если сумеешь все починить, конечно. Дубликат ключей у тебя в связке. – Да, я думаю, это действительно дает вам полную уверенность. Я схожу вечером. – Не затягивай. Расс пожал плечами. Ему действительно было нечем заняться. Меня всегда поражало, как маленькие случайности, переплетаясь, создают что-то великое, а порой и ужасное. Незаметные события, крохи на столе вечности, они сталкиваются, и переворачивают жизнь каждого. Любое заметное событие в вашей жизни, в жизни всего мира собрано из маленьких случайностей, как небо состоит из созвездий, созвездия из звезд, а сами звезды из газов. Если посмотреть то в великом нет ничего внезапного, в ужасном нет неожиданного, а в людях нет нового. Все, что есть в нас и у нас – это случайности, которые сложились в нужном порядке. И глупо думать, что они сложились так впервые. Все сложилось так, чтобы Расс шел по мрачному коридору, стены которого играли в эхо, к обшарпанной двери. Все сложилось так, чтобы эта дверь, открывшись раз, не закрывалась больше никогда. Расс повернул ключ и вошел. Его окатило затхлым воздухом с пылью. Он закашлялся. В холодной полупустой комнате, с множеством книг и завядших цветов, ему ощущалось странно. Неуютно, неприятно, но как будто попал домой. Возможно, потому что внутри него было также – холодно, пыльно и пахло умершими цветами. Окна были плотно затянуты синими шторами. Но полоски уже лунного света немного пробивались, и походили на стрелы, которые внезапно замерли в полете, не долетев до своей цели. На полу тонким слоем были разлита вода из опрокинутой вазы с засохшими нарциссами. Расс нагнулся и потрогал ее кончиками пальцев, а потом слегка коснулся губ. Она была горькой на вкус. Послышались чьи-то шаги, как будто босые ноги прошлись по воде. Расс резко обернулся. За высоким шкафом стояла тень. – Простите, я не знал, что кто-то есть в квартире. Хозяйка просила проверить отопление. Расс в нерешительности встал, ожидая ответа. Когда тишина уже стала более чем неловкой, он решил подойти. Он заглянул за угол шкафа, и немного отшатнулся. Как пленник, впервые увидевший солнце за очень долгое время. Если красоту можно описать, то это лишь приятность под ее личиной. Настоящую красоту чего-либо можно лишь почувствовать. В солнечном сплетении как будто действительно зажигается звезда, и она греет тебя, если только не сжигает. Я думаю, в тот момент, когда глаза Расса увидели, что скрывает тень, в его солнечном сплетении заискрило. Все его существо было пустое, кроме той искры в середине груди. Он потянул руки, чтобы дотронуться. Но мысли вскоре включились, и он отдернул руки. – Простите, я что-то немного не в себе, – он посмотрел на свои руки, которые немного трясло. Впервые в жизни, – Всегда хочется не просто увидеть, но и потрогать что-то прекрасное, чтобы убедиться в его реальности, не правда ли? Он понял, какую чушь смолол и покраснел. Потом заулыбался и тихо засмеялся. На удивление он услышал смех в ответ. – Правда. И бледная рука потянулась к его, с дрожащими пальцами и сжала ее. Ладони были до жути холодными и неестественно гладкими. Расс прерывисто вздохнул. Поднял глаза и встретил другие, прекрасного морского оттенка, которые улыбались ему. Он вдруг понял, что хочет улыбнуться в ответ. И это ужаснуло его. Он резко отнял руку и побежал к выходу. Но возле двери, его как будто оттолкнули назад. Он повернулся и шепотом, надеясь не получить ответ, спросил: – Можно я приду завтра в это же время? Отопление все же надо починить. Его может прорвать. Он зажмурил глаза. – Можно. Его все же надо починить. Облегчение вместе с раздражением накатили на него, и он ушел, захлопнув дверь сильнее, чем нужно было. Шатающейся походкой дошел до квартиры, и, задыхаясь, дополз до телефона. Набрал номер, не глядя. И стал считать гудки, зная, что больше трех не протянет. На второй тишина оборвалась. – Расс? Что-то случилось? – Верита, вот сейчас просто ответь на вопрос, не размышляя и не придумывая, хорошо? – Да, хорошо. – Сколько времени надо, чтобы… полюбить? – Полюбить?..Кхм…Ну, по мне, есть только два варианты: либо пара первых секунд, либо вся жизнь. Все остальное недолговечная чепуха. Расс, что… Телефон полетел в стену, разбросав по всей комнате свои внутренности. Расс сидел на корточках, задыхаясь и шепча: – Черт, черт, черт… Он так и сидел, с трясущимися руками и прерывистым, старческим дыханием, пока солнце стыдливо не показалось в пустых глазницах окон, испытывая вину, что не пришло раньше. Расс ощутив тепло на своей спине, придвинулся поближе к окну. И только когда лучи полностью укрыли его, как теплое одеяло, он вздохнул полной грудью и заснул. Когда комната начала наполняться густым мраком, Расс раскрыл глаза. Ледяными кончиками пальцев он провел по лицу, и у него появились мурашки. Кожа была настолько холодна, что эти прикосновения чувствовались, как чужие. Он закрыл глаза и, прислоняясь лицом к ладони, чувствовал на ней другие холодные прикосновение, полученные мимолетом в другой холодной комнате. Когда дыхание снова начало дрожать, он опомнился. Сжал пальцы со всем страхом возможного повторения вчерашнего. Они хрустнули сильнее, чем должны были. Теперь их невыносимо жгло, но Рассу так было даже лучше. Он заменил одну боль на другую, предпочтя физическую, как менее ранящую. Неосознанно внутри, но осознано где-то за пределами себя. Он решил не рисковать. Решил оставить то, что он испытал, позади себя, и никогда к этому не притрагиваться, не изучать. Не заходить больше в комнату, полную завядших цветов и пыли. Он не понимал этого, но в действительности он боялся превратиться в один из увядших бутонов, развешенных по стенам. Боялся снова увидеть спину в белом пальто, растворяющуюся в его собственных масках, стоящую за каждым его фальшивым движением глаз. Боялся, что масок станет еще больше, слишком много, и он просто растеряется, а значит погибнет. Но он не понимал. Шагая, по коридорам в сторону затхлой квартиры, он думал о марципановых кудрях, заведенные за ухо, и бледной коже. И о том, сколько чистоты и искренности плавает в морских радужках глаз. Слишком непорочное, слишком настоящее. Как старики влюбляются в молодость, поэты в прозу, а гордецы в танцы, он тоже влюбился. Фальшь влюбилась в непорочность. Трагедия уже вплелась в эти слова и расцвела. И знакомая тень, мелькнув на белых от пыли стенах, встретила его. Улыбка расцвела на лице Расса, неожиданно для него самого. Он хотел стереть ее ладонью, как раньше делал это, словно это была не улыбка, а красные губы актера, покрытые толстым слоем помады. Но он провел, а улыбка засияла еще ярче. Он прошел по захламленному коридору. Здесь по всем углам лежали покосившиеся пирамиды фолиантов, аквариумы, в которых вместо рыб плавали мёртвые мухи и мошки и картины в сломанных серебристых рамках. Весь потолок в коридоре был затянут грязной, полупрозрачной тканью, которая свисала разбившимся волнами-лохмотьями, но кое-где еще были видны серебристые узоры. К «небу» были прикреплены картонные планеты и звездочки на лентах, тоже уже немного потрепанные. Расс слегка тронул фигурку. Она закачалась и тронула соседнюю звезду, а та – следующую. Скоро Расс стоял в коридоре, среди звездопада, пусть и фальшивого, и смотрел на пыльное, слегка отдающее синим, ситцевое небо. Звезды остановились, и он прошел в комнату. Снова мелькнула тень, он резко обернулся. – Я не вовремя? Где вы? Я могу уйти, конечно, если помешал. Но вот тогда есть вероятность, что к вам зайдет сама хозяйка. Поверьте мне, вы не хотите встречаться с этой особой. Зайдя за угол, он наткнулся на чистое, влажное лицо с частым дыханием, приоткрывшее бледно-розовые губы. – Конечно, вы вовремя. Расс с улыбкой оглядел лихорадочно подымающуюся грудь и лукавый уголок губы. – Вы бегали от меня? Ответом был лишь радостный кивок. – Но почему? Я вам так противен? Звонкий смех рассыпался по комнате сотнями стеклянных шариков. – Вы мне не противны. Вот почему. Расс удивленно приподнял бровь, стараясь заглушить трепет, щекочивший ему горло. Лицо его просветлело. Он внимательно начал всматриваться в чужие глаза, стараясь уловить нотки правдивости или шутки. – Что вы имеете в виду? Но в ответ слова не прозвучали. Лишь взгляд, исполненный всех чувств, которые только бурлили внутри. Расс почувствовал себя жалким. Он не мог вот так. Не мог просто взглядом рассказать все, что внутри. Он лишь мог произвести впечатление, что чувствует. А искренне посмотреть на человека, открыв свои глаза так, чтобы заглянув в них, можно было увидеть все внутренности – не мог. И оттого почувствовал себя ограниченным, связанным по рукам и ногам, с черной лентой на глазах. От избытка эмоций и желания показать, что он не ледышка, не мраморное изваяние с идеальным, нетронутым чувствами лицом, он взял холодные руки и сильно сжал их. Потом испугался, что причинил боль и резко ослабил хватку, но ледяные пальцы в ответ притянули ладони назад и тихонько погладили ладонь. Они сидели так долго. Светила менялись, спутывались, играли в чехарду. А они разговаривали. Как будто всего минуту. Взглядами, прикосновениями, и даже иногда словами. Он смотрел в чужие глаза и не видел больше там свою маленькую фигурку, он видел там другую, стоящую где-то очень далеко, ждущую, когда Расс добежит до нее. И он отчаянно хотел это сделать. Это было похоже на игру. Он бежал. От него убегали. А он, как человек со сломанными ногами, едва ли способный ходить раньше, мчался, не знающий куда мчится. Перед его глазами было чудо. То, что он не хотел верить и боялся почти всю свою жизнь. Искренность. Настоящие чувства, настоящая привязанность, настолько сильная, что связывает сердца клейкой лентой, что без шрамов не отодрать. Расс наконец-то начал понимать, что бояться этих шрамов на своем сердце – глупо. Глупо бояться того, что и представляет собой любовь – слишком-слишком туго привязанные друг к другу души и шрамы, остающиеся, когда их раздирают. Расс чувствовал себя странно. Ему впервые захотелось заполучить вечность, чтобы заключить в нее эти мгновения. Впервые ему хотелось, чтобы что-то повторялось. Он почувствовал впервые желание. Простое человеческое желание, вызванное чувствами. Для остальных – это слабость. Вирус, распространенный среди человечества, и живущий в нас постоянно, часто вспыхивающий новыми приступами горячки. Для него это был шанс – шанс снять маски и разжечь из них погребальный костер для своих фальшивых чувств. Расс начал немного оттаивать. Где-то расцвели настоящие цветы и начали затягиваться дыры. Он не контролировал улыбки и смех, но они все же появлялись. Медленно, но космос начал сужаться. Но их короткую вечность прервал стук в дверь. Как глашатай раструбил о казни, так и это двойное касание костяшек об дверь ознаменовало конец. В данном случае – чего-то большего, чем простого свидания. Трагедия назрела, как бутон розы, и готова была расцвести лепестками горя. Расс обернулся на звук. Неохотно, оторвав глаза от родного, но почти незнакомого лица, он пошел к двери. По коридору уже раздавались робкие шаги. Верита испуганно оглядывала переход «усталых» звезд и неосознанно потянулась к ним кончиками пальцев. – Коснись. Увидишь звездопад, – Расс легко рассмеялся – Расс! Что ты вообще делаешь? Тебя не было на работе три дня! Я думала, ты заболел, но тот твой звонок…Что происходит, Расс? Что ты делаешь в этой странной квартире? – Т-шшш, все объяснимо. Пошли, я тебя кое с кем познакомлю. Как ты меня нашла? – Хозяйка твой квартиры сказала, что ты можешь быть здесь. Я позвонила ей с твоего телефона. Ты забыл дверь закрыть. Расс провел рукой по волосам и смущенно усмехнулся. Верита удивленно скользнула взглядом по его лицу. Она впервые увидела, что, когда он улыбается, у него собираются морщинки у глаз. – Ты увидишь мою причину, и сразу поймешь, что я прощен. – Расс? Я не совсем понимаю… Расс взял ее за руку и повел к комнате. Его пальцы трепетали у нее в ладони. – Ты дрожишь, – Верита подняла на него глаза, стараясь узнать прежние, каменные черты лица Расс поднял свою руку и начал делать вид, что рассматривает какой-то экспонат. – И в правду дрожу. Это ведь не плохо? – и пошел дальше, упорно ведя Вериту вглубь сумрачной квартиры. Верита оглядела комнату. Стены с потрескавшейся бежевой краской, старые, бесполезные вещи, загромождающие всю комнату, и куча книг с пыльными обложками по философии и мифологии создавали угнетающие впечатление. Пахло пылью и завядшими растениями. Они были утыканы повсюду. Верита подцепила один окаменевший бутон, и не рассчитав силы, сломала. Ей пришло на ум, что вся эта квартира – забытая могила. Без сомнений, владельца ее когда-то любили и очень сильно, но, в конце концов, просто забыли. – Расс, все что было живое в этой комнате, давно погибло. О ком ты говорил? Расс недоуменно усмехнулся. Он посмотрел в сторону, приглашая ее взглядом. Она заглянула за высокий старинный шкаф. На стене, полностью закрывая все пространство, висело зеркало, без рамки или еще какого-либо ограничения. Казалось, что это просто разлилась вода и застыла, превратясь в абсолютно идеальную гладь. – Это зеркало, – прошептала Верита сама себе, а потом сказала это громче, – Зеркало. Расс внимательно наблюдавший за Веритой все это время, слабо, недоверчиво улыбнулся. Но когда лицо девушки не изменилось, он побледнел. Немного отшатнулся. Наткнулся на стопку книг и упал, громко стукнув коленями о паркет. Верита подбежала к нему, но он не видя ее, отрицательно кивал головой и шептал одни губами – «нет». Он долго сидел, бормоча и слегка шевеля головой, словно просто не мог принять чего-то. Вскоре он застыл. Верите стало безумно страшно. Расс умер, умер здесь, перед ней, в безумии и она просто сидела рядом с ним, когда это случилось. Она жила, а он умер, и они были в это время в одном месте. Ее глаза стало невыносимо жечь и из них потекли чистые, непорочные слезы. Она опустилась перед ним и обняла. Верита почувствовала глухой стук сердца, и слезы облегчения смыли своих горьких сородичей с порозовевших щек. Пару капель попали на бледное лицо Расса. Он открыл глаза и снова начал дрожать всем телом. Мягко отстранив ее руки, он на коленях подполз к зеркалу. Костяшками пальцев он провел по лицу отражения, и бессильно уронив руки, увидел прозрачный след от своих касаний. Его прямая спина согнулась, и он весь сжался в комок пульсирующих нервов. Расс Цин гортанно завыл. Это был не крик ярости, не беспомощный плач. Это был голос надломленности, которая пронзила все его существо. Верита дрожа, подошла к нему. Боясь к нему притрагиваться, она присела рядом. Расс повернул голову. Глаза морского оттенка смотрели на Вериту, но и сквозь нее. Он ее не видел, просто смотрел вдаль. – Слишком чистое, слишком настоящее. Я? Или не я? Влюбиться в отражение? Сколько же масок надо на себя нацепить, что не узнать себя в чертовом зеркале?! – этот вопрос был задан пустоте комнаты, которая горделиво его проигнорировала. Дальше он начал мямлить, находясь в бреду. Верита не могла отвести взгляда от его глаз, которые смотрели прямо в ее. Ей стало до безумия жутко, среди этой паутины, пыли и безумного человека. Она встала и решила найти кого-нибудь для помощи. Больше для себя самой, чем для него. Но убеждала она себя, конечно, в обратном. Как только она вышла за дверь, она услышала звук разбивающегося стекла. Замедлившись на секунду, она побежала в противоположную сторону от звука. Расс Цин, мужчина с внутренним космосом, крошил зеркало, застилая пол стеклянной крошкой и собственной кровью. Он дрожал, но бил, бил, бил, пытаясь полностью изничтожить то, что полюбил. Его космос, только начавший согреваться, был разрушен. Его просто вывернули наружу и вытряхнули все, сделав Расса пустым и беззащитно нагим. Пока он раскалывал зеркало – он еще ничего понимал. Он был наполнен желчью и ненавистью. Она его согревала. Но скоро в комнате остался лишь скрюченный мужчина с кровоточащими кулаками. Согнувшись над грудой осколков, он начал остывать. Медленно начал понимать, что он сделал. Найдя небольшой, совсем крохотный кусочек зеркало, Расс сжал его и зарыдал. Внезапно на него навалились все воспоминания. На его чистую, оголенную душу посыпалась стеклянная крошка, раня и обжигая. Все, что должно было сделать больно раньше, делало теперь. Он проживал все сейчас, находясь на полу пыльной комнатки и рыдал вдвое больше, заменяя все свои фальшивые слезы на настоящие. Из-под обломков, покачиваясь на ветру, воздушным шариком, взлетело то самое воспоминание. Женщина в белом пальто, превращающаяся в ничтожную песчинку. Расс снова стоял там, у окна, долбил кулаками по стеклу и плакал. Только теперь, он не перестал плакать, как только его мама полностью исчезла из вида. Он плакал неделю, месяца, годы. Но он пережил это. Не похоронил где-то в глубине себя, а изранив все свое сердце, зарубцевал его и продолжил идти дальше, получая все новые и новые удары. Его маски начали таять, тогда на зеркальной поверхности его сердца. Но сейчас они горели на нем, сжигая весь его прежний холод и пустоту. Моменты из его жизни мелькали перед ним, как на некачественной пленке. Смерть отца, матери. Все предательства, которые никогда его трогали, теперь обляпывали его своими грязными пальцами. Обиды, измены, унижения – все это стало осколками, впивающиеся далеко не в руки. Он остался один, на руинах своего прежнего искусственного мирка. Одинокий, совершенно сломленный и разбитый во всех смыслах этого слова. Но теперь он оглянулся и наконец, понял, что все это время бежал не туда. – Ну, значит так, квартирка маленькая, но в хорошем районе. Кинотеатр рядом есть, бар, да и аптека, – дородная женщина в цветастом спортивном костюме подмигнула, – тоже неподалеку. А вам молодым, что его нужно? Ничего не говори, была я в твоем возрасте, только эти места и видела. Причем в одинаковой последовательности. Женщина громко засмеялась раскатистыми волнами, но потом громко икнула и смущенно прекратила. – Прибраться здесь надо, не спорю. Старый жилец тут, оказывается, полтора года не появлялся, кутил где-то, а мама ему квартиру и снимала, наивно предполагая, что ее сыночек из учебников не вылезает, на доктора учится. А он на режиссера пошел, неблагодарный. Этому дурню только и была забава, звони мне и поручения насчет квартиры раздавай. Ууу, хламье тут понаставил, Пикассо, – она сердито пнула покосившуюся рамку, – Ах, боже ты мой, а зеркало-то мое, бабушкино, разбил все. До крупиночки. Не, я теперь на него точно в суд подам. Расстёгнутая кофта развивалась, как полы цветастой мантии, когда она, как полководец, уверенный в своей победе, летела к выходу. Ближе к двери, женщина вспомнила о парне и крикнула ему: – Так, берешь или нет? Парень смущенно оглянулся. Взял первую попавшуюся книжку и протер пыль рукавом. «Греческие мифы». Мама в детстве часто читала ему их перед сном. – Если я смогу забрать пару книг. – Хоть все забирай, ей-богу. Ключи твои я положу тут, в коридоре. Я пошла, оплату за первый и последний месяц заберу завтра. Дверь хлопнула. Ваза с засохшими нарциссами покачалась и упала. Парень глубоко вздохнул и направился к выходу. Ему явно нужно было выпить. Ключ лежал там, где хозяйка и обещала. Он вышел, вставил ключ, но он еле проворачивался. Пару раз, долбанув дверью на весь этаж, он ругнулся. – Ключ переверни. Тогда может и закроется. Парень вздрогнул. Перед ним стоял мужчина. Светлые волосы и добрая усмешка. Голубые глаза искрятся смехом. Он перевернул ключ и с легкостью закрыл дверь. Рассмеявшись со своей глупости, протянул ему руку. – Николас Эхо, очень полезно познакомиться. – Расс Цин, взаимно. – Расс, не хочешь выпить? Мой друг Гарри подъедет только к вечеру, а мне это просто жуть, как необходимо. Эта квартира похожа на дом с привидениями. – Ну, не буду спорить. Пару душ там точно можно найти. Я знаю бар, здесь, недалеко. – О, мне кажется, я слышал об этом баре. Две мужских фигуры уходили дальше по коридору, и эхо играло с их голосами. Случайности сложились. В правильном порядке.