Баггира

      Для кого-то тридцать лет — это приговор, а для кого-то — начало нескончаемых приключений. Но сейчас ей не до этого. Нет ни настроения, ни денег.       В бесконечном поиске смысла жизни она не находит его. Всё кажется бессмысленным. Даже красить губы красной помадой перед каждым вечером надоело. Ради чего? Ради иллюзорного тепла, которое быстро исчезнет, коснувшись дна пепельницы.       И ради чего это всё? Для согрева? «Надоело» — вот её девиз на долгие годы вперёд.       Алая помада летит в открытую дверь, так и не достигнув цели. Она ударяется о холодный бетон с глухим стуком.       — Припадочная, — шипит сквозь зубы несостоявшийся квартирант, уходя из дома, из жизни и из памяти, как и те, кто был до него. Совесть больше не мучает её по этому поводу. Ей всё равно.

***

      Девочке снова пять лет, и она протягивает руки к небу. Подставив лицо лучам холодного солнца, она тихо плачет, обдуваемая солёным ветром, и мечтает...       Она мечтает о тепле. Но у неё нет семьи, нет близких людей рядом.       «Есть кто-то?» — спрашивает случайный прохожий. В ответ она грубо отвечает: «Одна». Её голос звучит хрипло, язык кажется тяжёлым и неповоротливым. Ей очень грустно и жалко себя.       В ушах стоит звон металла о камни, шум волн, бьющихся об отвесные скалы. Всё как обычно.       Нет тёплых рук, нет воспоминаний, нет смеха. Нет длинных волос, как у матери. Всё кончено.       Нет больше нравоучений и поучительных историй. Нет ничего, кроме покосившегося домика на отшибе и огромного океана, в котором маленький ангел никому не нужен. Только себе.       Слёз нет, есть только горечь. Солёная, едкая, хоть ложкой черпай. У неё этой горечи так много...

***

      Всё растеряла. Себя в первую очередь. Всё надоело. Снова.       Ей снова одиннадцать, и она вновь красит губы алой помадой. Наступает на те же грабли. Те в свою очередь, не жалея, бьют плашмя промеж глаз. Но это ничего. Как-нибудь само-собой, да образуется.       Да. Так было, есть и будет. «Всегда» — следует по пятам незримой тенью.       Живёт, как умеет. Спотыкаясь и собирая шишки. Но может… Точно также, как и красивых девочек любят взрослые дяди и тёти. Ей дарят дорогие подарки, ей многое прощают.       Невинную наивность или ложь?       Маленький ангел нежно улыбается, невинно хлопая большими голубыми глазами.       Такая милая, что самой тошно. Снова и снова.       Белые крылья завораживают взгляд. Они белоснежные как снег. Были. Пока одному из тех извращенцев, к которым её отправляли, не приспичило оборвать ей крылышки, как ребёнку поймавшему заинтересовавшего его жучка, как охотник жертву, который знает, что та ничего не сможет сделать.       И не сделала.       Не смогла.       Ребёнок против взрослого ничто, хоть сколько раз ты одиночка и, вроде как, взрослая умудрённая годами личность.       Оставив в эфемерном прошлом возможность летать, на деле же изредка отрываться от земли, но и это что-то да стоило. Цена независимости — два уродливых шрама. Красивых в своих изгибах и не идеальности — всё, что он оставил её напоследок, подрезав крылья заранее. Потемневшее со временем пёрышко из раза в раз напоминает о её шишках, ссадинах и порезах. Но ничего, жила же она без крыльев до этого?       Уже.       Моль — вредитель. И Баггира отнюдь не исключение. Ангелы никогда не были идеальны. Поэтому бог создал человека. Который уж точно оправдал косорукость своего создателя. Так что, каждый третий демон до всемирного потопа, тоже был ангелом. Пока ему не вырвали крылья, соответственно, Багги такая же.       Бабл Ган не был любимым домом после того, как семьи из одного человека не стало. Всеми силами, стараясь сбежать. Вырваться! Она поняла: в мире в целый океан её ничто и никто не держит.       Больше никто.       Даже оправдание, ставшее чуть ли не утешением на все случаи жизни, надоело, как и всё остальное.       Кто будет носить красивые лютики маме? По крайней мере, её трупу.       Конечно же, Багги.       По крайней мере, ложиться с мала под каких-то ублюдков ей это не мешало… Действительно, сколько уже можно, а?!

***

      Очередной рабочий день. Рутина. Так хочется всё бросить - нельзя. Ещё слишком рано. Да и работать ещё до конца жизни, только если ты порядочный и законопослушный гражданин.       Чтобы кушать вкусную еду, — да хоть какую-то, лишь бы свежая, — и спать в своей постели, нужно работать. Работать, работать, пока не сдохнешь, но работать. Отоспаться и в гробу можно. Наверное…       Трактир под названием «Медуза» был одним из самых востребованных и самых посещаемых в их городе. Это был единственный паб на весь остров. Бабл Ган был очень маленьким, но вполне себе обитаемым. Посему в трактире встречалось много иноземных посетителей. Всяких разных, как и событий, стечений обстоятельств, складывающихся в приключение длинною в жизнь. Чужую, красивую, идеальную, весёлую, — завораживающую, — историю длинною в жизнь.       Ту, где не было Саут Блю и всего, что с ним связано.       Из-за них Багги заинтересовалась навигацией, морем и желанием свалить, вырваться как можно скорее, из порочного круга, где всё сводилось к одному. Так жили наши предки и мы будем так жить. Что ж. География не особо нравилась юной особе, особенно в школе, но когда дело доходило до денег и историй, которые её заинтересовали (в основном предполагаемые нули после всех цифр), то она была как рыба в воде. Приключения и поиск сокровищ — равно деньги. Лёгкие. Быстрые… И вообще, кто ни разу не был падок на то, что блестит и не приколочено? Да и то, что можно не один раз получить по жопе, так кого это волнует? Особенно после того, когда уши услышали заветное слово: «Бейли», — а в глазах заместо звёзд загораются известные топографические знаки.       Новое и неизведанное слишком вкусно пахло. Настолько маняще, что микроскопические волоски топорщились в предвкушении. Ещё чуть-чуть и из пупырчатой кожи полезут перья.       Руки, ноги, как и она вся, тряслись в ожидании, нервно хихикая. Маленькая девочка с алыми губами сидела на пороге ставшего родным дома на отшибе, смотря на звёзды, откуда на неё наверняка смотрела Мама.       Завтра будет решаться её жизнь.

***

      Небольшая котомка — все немногочисленные пожитки, от которых так и не удалось избавиться. Домой она не вернётся. Ни за что.       Ту-дум, ту-дум.       Пробравшись в трюм одного из кораблей, она сидела тихо. Практически не дыша, ожидая отплытия, Багги обтирала потные ладони о шероховатую ткань штанин.       Только путешествие до пункта назначения оказалось не долгим. Не успела барка отплыть, как была захвачена. Т-фу, классика! Ещё красавчика капитана, воспылавшего внезапной влюблённостью к малолетке, не хватало.       Да, не хватило…       Во второй раз Багги возненавидела пиратов. Первый раз из-за непутёвого папаши, во второй раз из-за разрушенной мечты. Даже не так, романы, где как-то всё само-собой, но получается, оказались туфтой. Мохнатой и замшелой. Дедушка из прошлой жизни был прав. В Тома Сойера в реальной жизни сыграть не получится. Даже здесь обломали.       Твари.       Для полноты картины ещё беспробудного папаши алкоголика не хватало, который со слов матери был тоже из этих. Т-фу, т-фу! Хотя… Она и так переплюнула все планки, взяв своё начало от косячного божества и пирата, который чуть не развалил этот мир. Хотя, лучше бы тот просто был алкоголиком (проблем было б меньше)… Сердце бешено колотится, в запястьях покалывает. Холодный пот течёт в три ручья, пропитывая влагой ткань одежды. Ну всё. Хана. Не долго маковка цвела.       — Хэй, смотри-ка, что у меня есть!              Она терпела и не такое, но, когда наматывают на кулак волосы — ужасно больно. Противно до омерзения, что какой-то грязный и неотёсанный мужлан трогает её волосы сальными ладонями. Не жених, не муж и даже не любовник. А какой-то грязный пират… И вонючий. Запах пота, морской соли и перегара бил в нос, перед глазами поплыло от вони, выжигая слизистую носа. Глаза слезились.       Мерзко…       На секунду показалось, что в родном трактире-борделе было ещё ничего так, и хозяин подбирал ещё более "ничего таких". Не таких стрёмных постояльцев (насколько могут быть педофилы и по которым плакала колония строгого режима). А мама...Мама всегда говорила, расчёсывая волосы дочери, что в волосах вся красота и сила девушки, о том, что мать вставила бы ей втыкаля, пройдясь мокрой розгой, чтобы и мыслей подобных в её голубой голове не было, и что девчонке её возраста не о том думать надо.       Но она ж взрослая.       В мыслях всплыл контекст из статей из прошлой жизни: «Встародавние времена волосы мог увидеть только супруг и только он, из всех вышеперечисленных, мог их касаться!»       Ей так плохо ещё никогда не было. От всего на свете, от самой себя. От всего мира.       — П-пусти!       — Не рыпайся, больно не будет.       От чего больно, почему больно, ей и так хреновей некуда… Неизвестность сковала ожиданием. Правда ненадолго.       Он отпустил волосы, и Багги больно шмякнулась лицом о палубу, разбив нос. И, кажется, поймала несколько заноз, ободрав руки.       В голову ударил металлический запах крови. Ей нравилась кровь, иногда казалась очень даже вкусной, но только тогда, когда есть было откровенно нечего и то, только своя. К чужой она бы в жизни не притронулась.       Гадость.       В ушах зазвенело.       — Капитан, у нас улов!       — Эй, ублюдки, как думаете, сколько нам за неё отвалят!       Противный гогот ещё долго стоял в ушах…       И в который раз Багги убедилась, что её жизнь — это целая жопа, разве что в цветочек…

***

      Единственное о чём Багги жалела, так это о том, что взяла с собой, на свой взгляд, самое ценное. Все кровно заработанные деньги, серёжки с малахитовым камешком и вообще, всё, что удалось нажить за эти годы, попало в лапы к пиратам. Тут девочка уже ненавидела не столько пиратов, сколько собственную глупость.       «Скупой платит дважды», — гласила народная мудрость.       Которой Багги так редко придерживалась. А ведь можно было зарыть на заднем дворе и откопать, в момент возвращения, что, как и призрачная Охара, да какой там, элементарный чай с печеньками и прочие колумбийские планы накрывались медным тазом под эгидой рабского аукциона, куда ей довелось попасть, отнюдь, не в качестве зрителя, а участника. Это ей совершенно не нравилось.       Доплавалась…       Что в прошлом, что в ныне, что в грядущем, бал правят деньги. Сейчас не исключение. Кто больше даст, того и поводья. Мерзко и не смыть с себя этого позора… И себя выкупить нельзя. Тфу. Бессмыслица какая-то.       Да и вообще, кому понравится почувствовать себя вещью и предметом торга…       Мало того, что продержали в трюме, морской хрен знает сколько времени, закинули в тесную и вонючую каморку, где отовсюду пахло потом и кровью, и очень не хватало свежего воздуха. Так ещё и ошейник надели, в кандалы заковали, будто она вообще в силах от них куда-то сбежать. Добили тем, что завернули в чёрную шерстяную тряпку, от которой тело начиналось чесаться ещё больше. Мысль о вшах злила пуще прежнего.       Дома ей не видать, как и матери. По крайней мере…       Её могилы.       То, что ту едят черви уже второй год, Багги вообще не волновало. Это же мама! Даром, что мёртвая. В её случае — две заветных палки, связанных на манер креста, что был и ориентиром материнской могилы, и вообще каким-либо ориентиром. Деньги и сокровища забрали. Одно счастье, остальное содержимое сумки они не тронули. Хоть на этом спасибо. Фотокарточку матери она держала под сердцем, а серебряный крестик носила во внутреннем кармане майки во избежание кражи или утери. Хоть до чего-то она додумалась самостоятельно.       Ничего, кроме как молиться, юной Баггире не оставалось. Да только молитва мало чем помогала. Маму они всё равно не спасли.       Но, может, ей повезёт?       Багги продали за какой-то бесценок, что весьма ущемило её гордость. Всего за тысячу белли, какому-то клоуну. Но, с другой стороны, их тоже заработать нужно. Никогда прежде Багги ещё не переживала из-за своей утраченной невинности, как сейчас.       Её привезли на какой-то островок. Снова долгая поездка, снова корабль, где её укачало. А по прибытию загнали в какой-то вагончик. К каким-то людям. Вручили красный нос и выпнули развлекать публику.       Сколько всего она там натерпелась. И в который раз убедилась: жопа не только в розовый цветочек, но ещё и в полосочку.

***

      Книга цирка — так окрестила годы своей карьеры актрисы Багги — не имела конца и края. На смену алой помаде пришёл красный нос и безвкусные рейтузы в полосочку. Топик был в вырвиглазный цветочек, — ну просто клумба какая-то. Атлас часто намокал от пота во время выступлений, и постоянно за что-нибудь цепляясь. Ей каждый раз влетало за зацепки на костюме.       Багги не устраивала роль арлекина. И вообще карьера клоуна в целом. Она, видимо, была слишком плохой девочкой в этом году. Новогодним подарком оказалось то, что клоунов она ненавидит с детства. А грустных клоунов и подавно, даже если казённые тряпки мало походили для амплуа печальной клоунессы.       Страх и ненависть равносильны друг другу в этом аспекте. Нелюбовь передалась ей ещё с прошлой жизни.       Время антракта было спасением для маленькой актрисы. В зеркале отражался изможденный от постоянных головных болей лик, красный нос, приклеенный насильно Ницце в качестве наказания на суперклей, что был очень стойким и крепким, и всякий раз слезал вместе с тоненькой кожей, неровно остриженные, напоминающие взрыв на макаронной фабрике, голубые волосы. Всё это дополнял затравленный взгляд голубых глаз. Как-же её все достали.       От петли её удерживало лишь одно желание. Убийство. Она мечтала заколоть прикованного цепями к рулетке Ницце.       От убийства гребаного начальника цирка её сдерживало только то, что она до сих пор верила в Бога…