diseased

      За день мир изменяется как минимум дважды. Впервые — с рассветом, с наступлением кучерявого тумана и появлением жемчужной росы, а во второй раз — с заходом, когда на улицах воцаряется вечернее умиротворение прохлада, и город засыпает под печальный свет луны.       Чаще преступления происходят ночью. Меньше внимания — меньше проблем. Улицы безлюдны, а люди уязвимы. Поэтому родители, когда отпускают детей гулять, ставят им ограничение во времени, допустим, до комендантского часа. Но, несмотря на это, статистика по-прежнему ужасает.       А потом около пяти часов утра из-за горизонта выкатывается яркое огненное светило, не спеша поднимающееся ввысь, румянящее теплым светом, зарю. Он, освещая окрестности, служит ознаменованием победы дня над ночью, света над тьмой. Все экосистемы с рассветом просыпаются: бутоны лениво раскрываются, а птицы, проснувшись, запевают утреннюю трель.       Многие йоги, философы, мыслители и прочие люди, живущие в своем мире, довольствующиеся каждой минутой жизни, привыкли вставать с восходом солнца или и вовсе до него, чтобы насладиться красотой рассвета. Впрочем, их нетрудно понять — чем раньше ты проснешься, тем больше чудес удастся увидеть.       С утра начинается привычная большому городу суматоха. Люди, как беспокойные работяги-муравьишки, усердно копошащиеся в своем улье, так же усердно наполняют толпами улицы Токио, спеша кто куда.       Несмотря на все ужасы, произошедшие минувшей ночью, мир у системы не меняется. Люди, как запрограммированные, идут на работу, живут по точному распорядку дня, который им составил какой-то там авторитет. Без страха, без ужаса, без сожаления.

Мир не перевернется, даже если жертв миллионы.

      Люди тоже бывают разные. Есть люди, которые любят. Милые дети во взрослом обличии, которые склонны к романтизму и романтизации; мечтатели, которые заглянув в небо на рассвете, задумаются о подъеме. А есть унылые мизантропы, избавляющиеся от боли через насилие. Моральное, физическое, материальное, сексуальное.

День и ночь.

Есть люди, как день, чья лучезарная улыбка озаряет путь в кромешной тьме; в их глазах горит надежда, а слова пропитаны добротой и милосердием.

И есть люди, как ночь, которым сложно что-то чувствовать. И в погоне за чувствами, они становятся похожи на наркоманов.

За каждым преступлением

следует наказание,

А за каждым подвигом

поощрение.

Но кто в праве судить о том, кто прав, а кто нет?

никто.

И судят, конечно, сами люди. И порой роли меняются. Те люди, которые как день, подвергаются наказанию.

А те люди, которые как ночь, наказывают.

— Несправедливо… — взмолился к благоразумию белокурый парнишка, сидевший на коленях посреди школьного туалета с грязной тряпкой в руке. — Почему не он? А напротив, могущественно возвышаясь над ним, стоял профессор лет двадцати. Он, снисходительно глядя на подчиненного, от неприязни брезгливо скривил губы: — Сделав такое, смеете возмущаться, Комаэда? Радуйтесь, что родителям не позвонил! Нагито, тяжело вздохнув, свел брови к переносице, — я сирота. — Не лгите, Комаэда, — профессор громко топнул массивным ботинком, — я дойду до директора академии, если понадобится! — Мнгх… — Нагито, пытаясь справиться с нахлынувшей агрессией, усерднее заелозил тряпкой, чтобы оттереть злополучное пятно.       Да… Вот они — минусы малодушия.       Нагито, как настоящий друг (но одноклассники, видимо, таковым его не считают), не выдал Соду, который положил «что-то» на стул учителя. Он сперва не разглядел, что это было, поэтому, сбросив все на детскую шалость, вроде клея, решил просто предупредить учителя об угрозе, а ему из-за этого еще и влетело.       Оказалось, что «чем-то» было что-то вроде петарды, Нагито до сих пор не до конца понял, что это, но сказали, что вроде как взрывное устройство.       И сколько Нагито не твердил, что петарду подложил не он, а другие ребята, учитель не верил.       Ну… Мало кто поверит изгою. Не из-за репутации, но из-за того, что обделенные люди часто обозлены на мир и они, подобно диснеевским злодеям, ищут искупление в мести. Но Нагито не такой, он сильнее,

а никто не верит.

— Как в мусоре может быть что-то достойное? — Изуру глядел с высока, ну донельзя высокомерно. Доминантные нотки в его голосе отталкивали свинцовой тяжестью, что каждая его фраза звучала как указ или упрек. Что-то… Достойное?

А по-твоему что такое это «достойное»?

— Извини… — трусливо ссутулив плечи, полушепотом пробубнил Нагито. — Извини? — задумчиво произнес Камукура, а его интерес, который прежде мелькал во взгляде, пропал насовсем. — До встречи, Комаэда.

«Спасибо за вежливость.»

      Стресс от учебы, боль одиночества, тоска скуки, воспоминания, страх перед будущим.

Давят…

      Нагито стоял напротив зеркала, задрав футболку. Он в третий раз за день разглядывал метку, будто ожидал увидеть что-то новое.       Соулмейт — его последняя надежда на счастье. — И разве есть в мусоре что-то достойное…? — снова и снова переспрашивал себя Нагито.       Достоинство… Доброта, честность, дружелюбность и щедрость не считаются? Тогда ничего.       В раковину с едва слышным металлическим лязгом упало окровавленное лезвие. Оно, испачкав собой белоснежные стенки, багровым шлейфом потянулось к сливу. — Достоинство… Это мужество, храбрость и инстинкт убийцы? Это то, что Изуру находит достойным?

А может, нужно испачкаться, чтобы найти того самого?

      Нагито осторожно присел на кафельный пол, протирая свежие порезы стерильной салфеткой. Кровь, как акварельная краска на мокрой бумаге, разлилась по салфетке.       Нагито глубоко вздохнул. Зрачки расширились, и он почувствовал, как грудная клетка сжимается, к горлу подступил ком. Дыхание участилось, сердце забилось в бешенном темпе, будто вот-вот выскочит из груди, и рвущиеся наружу рыдания сдержать почти не удавалось.       С каждым днем пробуждение дается труднее. С каждым днем мотивация встать с кровати слабее.       Единственное, что заставляет его открыть глаза с утра — сообщения от единственного друга, старшекурсника Макото Наеги.       Они похожи, но не во всем. Макото любят.       Нагито всегда отличался от сверстников — он занимался учебой добровольно. Он находил час, проведенный за книгой гораздо более ценным, чем попусту тратить энергию на глупые игры в догонялки, поэтому дети находили его немного нудным.       Сейчас Нагито сидел за письменным столом, нависнув над пыльным фолиантом. Особое внимание он уделял математике, которая всё никак ему не давалась. У скольких репетиторов он не занимался, умения остались теми же, поэтому Нагито отказался от персональных занятий и предпочел заняться саморазвитием. До сих пор как-то не складывается, но зато экономно. — Господи, помогите, что за чертовщина происходит в этом учебнике? — зевнул Нагито, откинувшись на спинку кресле. — Его писал наркоман или Некомару?       Поудобнее устроившись в складках одеяла, он пристально уставился на злополучное правило, которое его узкий ум запомнить не способен. Уже смирившись со своими математическими способностями, через минуту он задремал, свалившись на письменный стол.