Пепел

Ариадна не чувствует жалости, когда случайно задевает кроссовком ещё тёплый труп Берлина, как не чувствует её и тогда, когда зачем-то заявляется к нему на похороны. Она предполагала, что таких как он просто зарывают в сырую землю где-то посреди безлюдного пустыря, однако всё оказалось иначе: общественность взбунтовалась и настояла на достойных проводах национального героя. Чёртова лидера сопротивления! Ариадна плюнула бы на его могилу, но до неё не дойти: очередь собралась такая, что не протиснешься. Да ей и не особо хочется. Она в принципе не желает вновь видеть его лицо: ни хмурящееся из очередного выпуска новостей, ни ухмыляющееся с чёрного мрамора памятника. Гребаный освободитель! Она отворачивается, закутываясь в шаль, и в сотый раз упрекает себя за то, что пришла. Среди всех пришедших ей совершенно точно нет места. Они следили за событиями в Монетном дворе с экранов телевизоров и телефонов, они взбунтовались против власти и нашли в уродливой маске Дали надежду хоть на какие-то перемены, в то время как сама Ариадна находилась в самой гуще событий и ежедневно сгиналась над унитазом то ли из-за непроходящего ужаса, то ли из-за неисчезающего ощущения грубых рук на своей коже. Берлин был насильником, и она вновь чувствует рвотные позывы, когда стоящая невдалеке девчонка вздыхает о том, какой же он красивый. Он брал её против воли. Сторонний наблюдатель скажет, что Ариадна во всём виновата сама: сама попросилась к нему в кабинет, сама танцевала стриптиз, напевая наиглупейшую мелодию, и сама же помогала ему расстегивать красный комбинезон. Глупая, глупая Ариадна. Однако правда была не в этом, она читалась глубоко между строк: девушка никогда в жизни не стала бы спать с этим человеком, если бы не знала наверняка, что секс с ним — едва ли не единственная гарантия безопасности. Она бы никогда не позволила ему даже приблизиться к себе, если бы чуть раньше узнала о том, что чокнутый Профессор запретил своей банде убивать заложников. Пресловутое «если» рушит её жизнь каждый божий день, когда она вспоминает, что совсем недавно была согласна быть взятой на столе, лишь бы не получить пулю в лоб, и оно же стреляет безо всякого пистолета, когда вновь накрывает понимание, что их роман был вовсе не обязательным. Она вполне могла отсидеться с остальными, но оказалась фавориткой главаря налетчиков. Его личным способом снять стресс. Ариадна облокачивается на ограду чьей-то могилы, не слишком уверенная в том, что всё ещё может самостоятельно стоять, и закрывает лицо ладонями: когда-то она была абсолютно уверена в том, что секс с Берлином — худшее, что может с ней произойти, пока этот на голову долбанутый ублюдок не признался ей в любви. Той же Монике повезло куда больше: ей искренне нравился Денвер и она не пожалела, когда осталась с ним в Монетном дворе, вместо того чтобы уйти с остальными заложниками. Ариадне же не дали и этого выбора. В ответ на её желание обрести свободу Берлин прочитал ей целый монолог про птенцов орлов и завершил свою речь бескомпромиссным вердиктом — она остаётся. Она поняла это практически сразу, когда он только начал нести всю эту чушь, чтобы ни означали его гребаные метафоры, и перестала слушать. Единственное, о чем она думала в тот момент: как бы не разрыдаться. Потому что сделай она это, Берлин наверняка стал бы вытирать её слезы. Ариадне всегда казалось правильным делить мир на «чёрное» и «белое», но видит Бог, она не знала, что хуже: грубость Андреса де Фонольоса или же его нежность. Тогда, когда он проснулся у неё на коленях на диване в кабинете, она так и не ответила на вопрос, почему не убила его во сне. Только рассмеялась, стараясь перевести тему, но так и не уснула той ночью, прокручивая в голове его довольное «ты больше меня не боишься». Она боялась, очень его боялась, но так и не посмела вытащить пистолет, который неизменно лежал в правом кармане его комбинезона. Ариадна оправдывала своё бездействие трусостью, ведь ей проще признать то, что она всего лишь слабая женщина, чем то, что вид перебинтованной головы Берлина заставляет внутри неё пробудиться что-то, что вообще никогда не должно было появляться. Она слышала, как Денвер что-то втолковывал Монике про стокгольмский синдром, и смеялась на грани с истерикой. Счастливица-Гастамбиде и правда влюбилась, а вот она сама, кажется, действительно заработала психическое отклонение. Потому что иных объяснений тому, почему она улыбалась на его предложение выйти замуж, не было. Хотела ли Ариадна денег? Очень хотела. Она твердила себе об этом каждый раз, когда обрабатывала его раны или же позволяла Андресу себя целовать, убеждала себя в том, что просто хочет стать богатой вдовой на океанском побережье, но поняла, что не верит ни единому своему слову, когда он заявил, что любит её, а затем потащил к туннелю. Полиция всех мастей штурмовала Монетный двор, по коридорам разносилось эхо приближающихся шагов силовиков, и Ариадна уже допустила мысль, что могла бы сбежать с остальными грабителями, когда Берлин неожиданно заявил, что они остаются. Сейчас, кутаясь в шаль на переполненном кладбище, она практически не верила, что совсем недавно была способна так неистово кричать и давать пощёчины с такой силой. Ей было страшно, но вопрос, за кого конкретно, всё ещё причислялся к риторическим. Всё это казалось какой-то полуфантастической картинкой из сна, к которой примешались его высокопарные речи про «Ромео и Джульетту» и «Любовников из Терруэля». Она практически не слушала его болтовню, подавая патроны и укрываясь за мешками с песком, и не могла избавиться от мысли, что их обоих убьют. Ей было обидно, было страшно, хотелось плакать и кричать, но в какой-то момент всё отключилось. Они всё ещё тонули под градом пуль, Берлин продолжал то ли наставлять Хельсинки, то ли спорить с братом по рации, а она уже не чувствовала ничего. Просто ждала, который из зарядов заставит разлететься её голову. Тогда-то Андрес и повалил её на пол, не дав даже выглянуть из-за укрытия, и просто пошёл навстречу силовикам, отстреливаясь до последнего чисто из собственной неуёмной гордости. Ариадна не помнит, какими были его последние слова, но отчётливо помнит, как кто-то из силовиков передал: «Фонольоса мёртв» своим коллегам по рации. После этого повисла тишина. Кажется, в тот момент она пережила настоящую паническую атаку, потому что напряжение, давившее на неё эти долгие одиннадцать дней, навалилось целиком и сразу. Всё, что запечатлилось в памяти, это двое полицейских, держащих её под руки и ведущих по коридору, и ещё тёплый окровавленный труп Берлина, на который она случайно наступила кроссовком только потому, что не разбирала дороги. Сделала ли бы она это снова, но на этот раз уже осознанно? Очередная дилемма в копилку нескончаемых риторических вопросов. Ариадна поднимается с невысокого заборчика только тогда, когда кладбище окончательно пустеет. Она подходит к могиле, вокруг которой больше тысячи цепочек следов, и смотрит на запечатленное на чёрном мраморе лицо сверху вниз, чувствуя тотальное опустошение где-то внутри. — Ты испортил мне жизнь, — Ариадна глотает слезы, но половина из них всё же скатывается по щекам и подбородку и падает прямо на землю, исчезая в почве. Взгляд непроизвольно следит за каплей и останавливается на стоящем рядом букете. Кто-то принёс на могилу цветы. Как трогательно. — Я тебя ненавижу. Ариадна пинает маску Дали, брошенную кем-то и попавшуюся ей на глаза на выходе из кладбища, и не может успокоиться даже на секунду. Она ненавидит Испанию, ненавидит правительство и ненавидит Монетный двор. Не меньше она проклинает и Берлина вместе с его дружками с полоумным Профессором во главе. Больше, чем всё перечисленное, Ариадна ненавидит только себя. Она не чувствовала жалости, наступая на его труп, но она тонет в ней сейчас, покидая опустевшее кладбище.