Дневник Ани: экзистенциальный кризис в 20 лет

8 вечера я долго ревела и кричала после последних слов прошлой записи, у меня всё ещё болят руки от ударов по столу, которому от них ничего не сделалось. потом я пошла умываться. плакать слишком долго невозможно. много раз я прекращала реветь, а потом снова начинала, так всегда бывает, но в конце концов я всё-таки пошла в ванну. вид своего зарёванного личика с соплями на губах, опухшими глазами и спутавшимися волосами придал решимости перестать себя жалеть, потому что скорей всего к этому в итоге и пришло. я вспоминала о маме, которая погибл у меня снова ощущение слёз на глазах она погибла в автокатастрофе, когда мы втроём – я, она и папа – ехали по трассе зимой, папа за рулём, мама рядом с ним и я сзади, тринадцатилетняя. у меня как раз недавно начался переходный возраст и иногда я спорила с мамой, но в целом у нас были отношения, которым можно даже позавидовать, она часто гладила меня по голове и говорила ласково «я тебя люблю», она вообще любила детей и работала школьной учительницей, преподавала рисование и всякие прочие вещи вроде лепки поделок из пластилина детям и черчение подросткам, а ещё учила девушек готовить еду и шить одежду. и меня тоже немножко успела научить каким-то основам везде, потому что я была любопытной и мне нравилось смотреть вместе с ней работы детей. она была незлой, некоторые противные девчонки на уроке труда как-то довели её до слёз. папа пошёл в школу, связался с родителями этих овец, всех их вызвал вместе в школу и они провели с другими учителями с ними разъяснительную беседу. потом эти горе-ученицы принесли маме цветы как на похороны и и больше подоб подобных случаев не было, и слёз у меня сегодня больше не будет они с папой любили друг друга, редко и несильно ругались и быстро мирились, много улыбались (и я тоже тогда), папа тоже говорил мне, что любит меня, и маме – что любит её, они целовались при мне и были заядлыми нудистами – дома все мы ходили голые, как в раю, поэтому все тщательно следили за гигиеной и здоровьем. на лёгкую атлетику меня записал папа, но они оба интересовались моими успехами и неудачами. про школу я тоже всё рассказывала. мы иногда вместе ходили в баню и сауну. отец был подтянут и могуч, занимался плаванием, а мама была чуточку округлой, но такой женственной со своими бёдрами, красивой попой, мягкой здоровой (то есть подтянутой и красивой) грудью, на которой я обожала лежать иногда. у неё был лёгкий пушок на лобке и прекрасные длинные волосы на голове, а подмышки она брила. я росла с рождения так, поэтому для меня это было естественным, более естественным, чем люди, которые постоянно прячут самих себя в одежде, даже когда её можно не носить. в раннем детстве в связи с этим я пару раз столкнулась с жёстким непониманием со стороны сверстников и взрослых, которым они рассказали об этом, но кроме обвинений в распутстве и бесстыдности и насмешек потом да пошлых приколов, пока я не пожаловалась на этих детей папе, никаких последствий для нас не было. но у меня проснулась неприязнь к людям – как же так, у них же точно такие же тела, даже менее красивые, но они смеются над нами из-под своих одежд. она и сейчас есть к людям, не следящими за собой хотя бы минимально, и настоящая ненависть к тем, кто вот так вопит. это пошло со средневековой церкви, когда больные люди с опилками вместо мозгов объявили человеческое тело грязным и превратили секс в монстра, которому полагалось использоваться только для размножения. ух как же я горела с матери бедолаги Кэрри. а мама мне рассказала, что потом был Ренессанс, Возрождение, когда люди поумней решили, что в голом теле нет ничего плохого, потому что, ебать, это наши тела, и что оно, вообще-то, нечто прекрасное, если здорово и развито. и наш дом не был местом беспробудных оргий и разврата. позже я не начала шерстить интернет в поисках информации о половых органах противоположного пола, что вынуждены делать другие, потому что это тщательно прячут и высмеивают, если не прячут, а трахаться-то тянет. вот и фантазируют, обсуждают, смотрят порно. а я всё знала. мама объяснила мне устройство женских органов, давала их рассматривать и трогать, чтобы я поняла реакцию и устройство взрослой женщины, потому что грудь, ягодицы и гениталии такие же точно части нашего тела, как руки, ноги, живот, щёки, уши и нос, а папа – что наши выделения это просто отходы, которые есть и у машин, и что не надо много о них думать. они учили меня, что нужно беречь своё тело и что его не нужно стесняться, и что оно красиво, а не отвратительно. мы вместе смотрели на специальных каналах программы о животных, мне очень нравилось смотреть на их грациозные удивительные тела. я чувствовала себя частью природы и воспринимала своё тело естественным. они сказали, что я бы всё равно всё узнала, просто непонятно, как и от кого или откуда, и рассказали всё так, как считали нужным. перед первым визитом к гинекологу мы симулировали эту ситуацию дома, и потом мне не было страшно или неловко. в отличие от бедной Кэрри, я заранее была подготовлена к месячным. в красные дни мама обычно носила красные трусики, а я – белые. мама рассказала и показала, как пользоваться прокладками и тампонами. мама и папа также учили меня, что одежда не что-то неправильное и тоже может быть чем-то прекрасным, не говоря уже о защите от холода. такими и были наши трусики – мягкими, аккуратными, красивыми. я знала, какие лифчики лучше не покупать. ещё мы с мамой любили хорошие платья и шарфы. по праздникам мы иногда частично одевались, но обычно обходились при этом без нижнего белья, и иногда просто играли. мама сшила папе набедренную повязку, и иногда мы играли в дикарей – папа играл одновременно и диких животных, и нашего защитника. мама ложилась на кровать боком, а я так же боком ложилась к ней лицом - а иногда лицом к спине, и тогда я поднимала её волосы и накрывалась ими. я знала, откуда берутся дети, и видела, если хотела, как они занимаются сексом. мне было так странно понимать, что раньше я умещалась в мамином животе. она сказала, что у беременных большой живот. я поняла противоречие в размерах и спросила, больно ли было меня рожать. она сказала, что это было немного больно. я попросила прощения, а она обняла меня крепко и поцеловала кучу раз в щёки и шею, сказав, что ни о чём не жалеет и что я и папа лучшее, что у неё есть. они не прятали это от меня как что-то постыдное. из-за того, что оба знали тела друг друга во всех деталях и доверяли друг другу, секс был прекрасен и красив, полон любви и ласковой заботы. когда я попросила посмотреть в первый раз, когда они целовались как-то вечером, это было, кажется, летом, а мама была в красивом простом лёгком летнем светло-голубом как утреннее небо платьице. они немного задумались, посмотрели друг на друга и согласились, только просили – ещё в детстве после тех эпизодов они попросили меня не рассказывать другим, что мы дома голые – просили, чтоб я не рассказывала об этом никому. я пообещала не рассказывать, и мы отправились в спальню. при свете прикроватной лампы мама чмокнула меня в нос, улыбнулась и сказала смотреть внимательно. и началась магия. они подошли друг к другу, папа положил ей руку на щёку и поцеловал в губы, скользнув другой рукой маме под подбородок и приподняв его. мама обняла его за уши, если так можно сказать. вместе они как-то выпутались из рукавов сарафана, и он скользнул маме на ноги. они повернулись, и я видела только мамину спину, попу и ноги – и руки папы, касавшиеся этого всего. их дыхание стало шумным, и папа сел на кровать, оставив ноги на полу. мама высвободилась ногами из сарафана и опустилась к нему, только с ногами, которые поджала под себя. она не села на них, а стояла, опираясь на колени и то что ниже и папу руками, положенными на плечи, а он упирался одной своей в кровать, а другой гладил маму в промежности, перед этим проведя ладонью от её шеи посередине тела вниз. её грудь была на уровне его лица, и он играл с её сосками своим ртом и целовал под шею, от чего она задирала назад голову. потом она обернулась ко мне и прерывисто негромко сказала: «Иди сюда». я подошла. мама сказала потрогать её между ног, а там была липкая смазка, из-за чего рука с лёгкостью скользила, а совсем рядом член отца, и мама объяснила, что со смазкой ничего не больно и что не надо ничего делать, пока она не появится. потом она своей рукой раздвинула губы и медленно опустилась на отца с прерывистым выдохом. отец поднял ноги и согнул в коленях и прижал к её спине. она поцеловала его и начала немного двигаться на нём. его руки сжимали её ягодицы и грудь и ласкали клитор, а она шумно выдыхала тихий звук: хааа. потом она опрокинула отца на спину и начала двигаться сильней, двигая таз взад-вперёд и опустив руки ему на живот. а потом она ускорилась и немного наклонилась к отцу, чтобы он трогал ей грудь, шею и лицо, и задышала ещё прерывистей. и они кончили, она застыла с задранной головой, из неё вытекло немного белой жидкости и она легла на отца, чтобы немного отдохнуть и начать его медленно целовать. потом мама спросила о моих впечатлениях. я сказала, что тоже так хочу, они рассмеялись и сказали, что это у меня будет, только позже. я подошла к ним. у мамы стояли соски, я тронула один и она немного дёрнулась. она слезла с отца и вытерлась парой салфеток с прикроватной тумбочки и рассказала мне, что дети зарождаются, когда эта жидкость от мужчины соединяется в теле женщины с яйцеклеткой, хотя и не обязательно, иначе было бы слишком много детей. ещё она сказала, что выпила таблетку, чтобы детей не было, и что можно ещё по-другому. я спросила, почему она больше не хочет детей, она ответила, что нам и так хорошо, и что может быть потом она ещё захочет кого-нибудь родить. она легла на спину, я увидела, что промежность у неё тёмно-бордовая, и легла ей на живот. она обняла меня и гладила по волосам. я сказала, что у меня не как у папы, зато у него не такие волосы, как у меня. она тихонько усмехнулась и сказала, что я права. у папы были немного отросшие чёрные волосы, не совсем уж короткая стрижка, но всё-таки короткая. мы так полежали какое-то время. мне было отчего-то грустно. мой первый настоящий поцелуй в губы мне подарила тоже мама незадолго до своей смерти, я сама её попросила, потому что мне понравился один мальчик, новенький на тренировках. хотя логичнее было попросить папу, наверно, но я стеснялась, а может, хотела сберечь первый поцелуй для кого-то мужского пола. а теперь кажется, что у меня было какое-то предчувствие. она сказала, что нужно закрыть глаза и обнять человека. я закрыла, она положила мои руки себе на шею, по бокам, а сама обняла меня за плечи и притянула к себе. и потом я ощутила её губы, по очереди мягко и медленно целовавшие мои. эти ощущения были просто волшебными. я не возбудилась или ещё что-то. поначалу я немного испугалась, или скорее замерла, когда она только коснулась моих губ, а потом начала повторять за ней и целовать её. я не знаю как описать это, кроме как словом любовь. не эротическая или романтическая, а другая. мы доверяли друг другу и миру насколько это возможно. где угодно я всегда знала, что у меня есть дом, где меня ждут и любят. когда я очнулась, вокруг уже суетились незнакомые люди. у меня откуда-то текла кровь, окно рядом было разбито. как-то замедленно я увидела неподвижного отца в крови и куче осколков. я сидела за мамой. когда я её окликнула, она мне не ответила. я потянулась к ней, но я была пристёгнута на ремень. потом кто-то вытащил меня из машины и что-то мне говорил, а я ничего не понимала. я смотрела на искорёженную машину и дерево. следующий месяц происходил словно не со мной. отец лежал в больнице со сломанной ногой и рукой и раненым лицом, поначалу я тоже, кажется, но недолго, а маму я больше не видела никогда. какие-то незнакомцы что-то хотели от меня. женщина в комнате с мягкой мебелью и цветными обоями ласково просила меня рисовать что-то. потом мы вернулись в квартиру, но там не было мамы, и папа тоже стал другим, и я тоже. он тоже словно исчез. у него пропала энергия, он почти не говорил и никогда не улыбался. как-то в первое время я в отчаянии залезла ему на коленки и начала целовать всё лицо, и губы тоже. он просто сидел и всё, как выключенный робот Валли. а потом стал Валли после смены процессора - просто выполнял несложные действия для поддержки жизни, а большую часть времени неподвижно сидел или вообще лежал. я часто ложилась рядом с ним или на него, потому что мне казалось, что мы оба замерзаем, как Кай, от льдинок в сердце. мы оба начали носить одежду. готовить начала в основном я и убираться тоже. первое время я мыла папу из душа и требовала, чтобы он мыл меня, чтобы хоть как-то его оживить. он механически тёр мне тело, хотя я была бы рада, если бы он занялся со мной сексом, внутренне я разрешила ему это и хотела этого, не для себя, а для него. он просто мыл мне грудь и всё что между ног и всё. когда я задержала там его руку и начала двигать её своей, он просто не стал противиться. ничего из этого не получилось, и я бросила эту затею и расплакалась, сжавшись перед ним в комок. он долго мыл мои волосы с какой-то нежностью. к нам приходили разные люди, в основном одна соседка, тётя Валя, она пыталась оживить наш умерший дом, и какая-то незнакомка-психолог. они обе пытались со мной говорить и обнимать, но я не давалась им в руки и сама почти замолчала. Потом, буквально через неделю, меня забрали к себе далеко живущие дедушка и бабушка, хотя я кричала, когда меня забирали от отца. Жизнь с ними я не помню. Когда я вернулась, отец уже сменил квартиру. Он похудел и как-то постарел, зато более-менее ожил. Он пытался рядом со мной быть более живым, улыбаться и говорить со мной как раньше. Я на месяц осталась только с ним, без школы и тренировок, пропустив в итоге четверть и кое-как перейдя потом в следующий класс. Я пыталась быть сильной и если не заменить отцу маму, то просто помочь ему. Я спала голой рядом с ним, одетым в чёрное, и однажды утром поцеловала его в губы. Он улыбнулся, открыл глаза и вскрикнул, чуть не откинув меня руками в стену. Он подумал, что его целовала мама. А мама умерла. Я заплакала, он обнял меня и тоже заплакал. Мужчины редко плачут, поэтому это всегда очень тяжело переживать окружающим. Мне казалось, меня разрывает на части от горя. После этого он словно немного умер внутри, хотя снаружи наоборот ожил – стал говорить побольше и двигаться, вернулся к работе электриком. А я ушла с головой в учёбу, тренировки и подработку в супермаркете. Однажды я подружилась рядом с ним с кошкой и взяла после недолгих размышлений и проверки у ветеринара домой. Папа был не против. Немного посовещавшись, решили на всякий случай стерилизовать. Кошку назвали Ряженкой из-за цвета шерсти. Постепенно мы стали оживать. Мне стало тогда уже шестнадцать. Однажды я заговорила об одежде, которую я снова перестала носить дома. Ряженка любила об меня потереться и полежать на мне, и мне это нравилось. Отец так больше и не раздевался. Он сказал, что больше не хочет быть открыт миру. Тогда я сказала, что я хочу, чтобы он был открыт мне, и раздела его по пояс. Что-то ударило мне в голову, и я полезла целоваться с ним. Он не стал ни сопротивляться, ни быть пассивным, хотя поначалу и был явно сбит с толку. Он бережно положил меня на диванчик и, продолжая целовать, начал несильно сжимать мне грудь и сосок. Тогда я взяла его другую руку и положила себе на живот и медленно опустила её ниже, пока она не легла мне на половые губы. он слегка нажал на них и я зашлась прерывистым вдохом. он попытался отстраниться от меня, но я его не отпустила. тогда он начал трогать мой клитор, но потом поцеловал и молча сел рядом. я положила ему ноги на колени, не давая уйти. я сказала ему спасибо за то, что он не оттолкнул меня, и сказала, что я могу быть ему вместо жены. он долго молчал, а потом сказал, что не сможет заниматься сексом с дочерью без угрызений совести, и что мне лучше найти парня-ровесника. я сказала, что они ничего не умеют по сравнению с ним. он сказал, что если я всё-таки захочу секса с кем-либо, то нужно не забывать предохраняться. я ему ответила, что тогда буду спать с девочками, а он сказал – ну ладно, значит, с девочками. легонько шлёпнул меня по лобку и пошёл делать ужин. После этого жить стало полегче. Мы оба повзрослели и приспособились к жизни без мамы, не забывая о ней. Она погибла в той аварии на месте, 20 февраля. Я не знаю, было ли это мгновенно и о чём она думала в последние секунды. Она не кричала, и папа тоже, и никто судорожно не молился и не ругался, всё случилось быстро и неожиданно. В тот год мы с папой как раз впервые с момента похорон сходили к её могиле в этот день. На фотографии она улыбается где-то среди лета, кажется, в том самом сарафане. Мы постояли молча, глядя на неё, руки папы лежали у меня на плечах. Мне кажется, если бы меня не было, он бы тогда покончил с собой. Может быть это ещё одна причина рождения детей – не себя воспроизвести, любимого, а вот в таких ситуациях чтобы остался кто-то от любимого человека. Я не хочу никого рожать, кажется, единственный любимый мужчина на всю мою жизнь это мой отец, который сейчас не рядом и вряд ли поддержит эту идею. Я периодически езжу к нему и Ряженке, мы рассказываем о своих жизнях. Ряженка тоже, только мы её мурчания не понимаем. Не так давно он позвонил мне и сказал, что сблизился с одной женщиной, и я порадовалась за него. Одному сложно, потому что легче покончить с собой, меньше связывает с жизнью. Ну и много поводов попроще – скучно, молчаливо, холодно, грустно, секса нет. Вообще-то это не первый раз, была и другая подруга недолго, мы даже втроём виделись. Но что-то не заладилось и разошлись. Потом отец сказал мне, что он решил в память о маме больше не жениться, и никого не рожать, чтобы не потерять связь со мной, и я подумала, что дело в этом. Я думаю также, что дело не в памяти, а в душевной травме, которую ничем не залечить, да может в уверенности в том, что любую женщину будет сравнивать с мамой и никто с ней не сравнится и будет только напоминать о счастливом времени с ней – времени, которое навсегда исчезло. Всё в этом мире проходит, особенно люди. А всё-таки жалела я скорее себя за то, что я потеряла маму, что я тоже умру, что мой папа стареет и умрёт наверняка раньше меня, оставив меня совсем одну в мире. Я думала о них, но в конечном счёте лишь о себе. Однако в итоге это помогло справиться с накопившимся и в течение следующего часа, проведённого в горячей ванной, прийти к каким-то решениям. Кстати, так ли плохо жалеть себя, почему это менее престижно, чем давать другим это делать. Хотя я же не о том, корректнее было написать об эгоизме, вот. Но тоже неясно, так ли ужасно, что думаешь о себе, особенно, например, когда понимаешь, что это именно тебе придётся умереть в любом случае, ты не сможешь этого избежать, если будешь думать только, что другие умирают. Умрут вообще все, и порой это может даже обрадовать – никакие негодяи не будут жить вечно, а Земля вздохнёт спокойно. Вообще-то, продолжая предыдущие слова, я не могла не вспомнить в ванной о Таносе из «Мстителей». Он помог справиться и с перенаселением, и с мучительной жизнью, и с мучительной смертью, сделав её безболезненной, и для простоты и справедливости беспристрастной случайности – рандомной. Возмущаются его решению все, кто не считает жизнь мучительной и не думают о перенаселении и вреде планете. Но ведь вполне возможно, что нам придётся это решать ядерной войной, правда, дохуя испортив мир, но он всё равно восстановится, может даже ускоренно. С другой же стороны, если уповать на утопию, а не антиутопию, то люди, которые исчезли из-за него уже «сейчас», могли бы найти иной способ со всем справиться. Может быть, кто-то из них нашёл бы важные альтернативы, и вот его бац и больше нет. А преступников, ну или просто тех, которые точно ничего не изобретут, его рандом помиловал, возможно. И сейчас то же самое. Мы балансируем на грани между разумностью и неразумностью. Пока одни пытаются контролировать рождаемость, другие плодятся как кролики. Пока кто-то ездит на велосипедах, другие пропагандируют автомобили. Миллионы деревьев просто сгорают в пожарах, которые не получается остановить хуй пойми почему. Если бы люди действительно понимали всю важность этого, они бы плюнули на все деньги и границы и спасали один лес всем миром, все страны помогали бы той, где пожар. Но нет, у нас всё опять упирается в деньги в большинстве случаев, и поэтому мало верится, что люди действительно придут планете на помощь вовремя, а не развяжут из-за какой-нибудь херни третью мировую. С другой стороны, если я это понимаю, то я могу что-то сделать, и делать нужно. И поэтому вот мои решения. Я должна исключить для себя возможность самоубийства по крайней мере до тридцатилетия. Нужно постараться реализовать свой потенциал. Возможно, я именно тот человек, который должен сделать что-то важное. Да и потом, отец не переживёт – в горячке от понимания своей смерти я стала максимально эгоцентричной и забыла о нём. Во-вторых, я действительно его люблю всеми любовями. Я думаю, что должна вернуться к нему или перевезти его к себе, и жить вместе, если он действительно не хочет ни жениться, ни заводить других детей и если любит меня. Я могу спать с ним и быть с ним до конца. В-третьих, я не хочу никого ни к чему приговаривать, но я могу взять кого-то из детдома и попытаться сделать его жизнь лучше. В крайнем случае я могу подобрать хотя бы ещё одну кошку, или двоих, и поселить у себя. В-четвёртых, я должна взяться за помощь природе – если не вступить в какую-то организацию, то делать что-то в меру сил. Для этого надо разузнать, что именно я могу. Для начала нужно завести дома живые цветы – вместе с кошкой это будет ещё одной причиной жить. В-пятых, я должна заниматься айкидо и собирать информацию о жизни и смерти. И об айкидо. Для айкидо мне также надо вернуться к бегу – выносливость никогда не повредит, плюс будет воспитание характера. Для этого надо посмотреть и второго «Рокки». В-шестых, я должна написать эту книгу. Если каждый ребёнок это шанс на изменение мира к лучшему, то эта книга и будет этим самым моим шансом. В-седьмых – я должна регулярно медитировать и также влезть в эту сферу поглубже – читать мысли тех, кто посвятил этому много лет. Вот уж наверняка где полно пробудившихся, к которым я себя отчасти теперь отношу. Мне нужно максимально выключить своё эго и привязанность к телу и перестать думать о будущем, потому что это неизменно приведёт к загонам. В то же время я не должна концентрироваться на окружающих слишком сильно и гореть от глупости людской – мне нужно сконцентрироваться на лучшем, а не худшем в человечестве. В-восьмых – найти работу. Такую, которая давала бы мне достаточно денег и свободного времени, ещё лучше – материал для книги. Хотя его наверняка можно найти где угодно. Сейчас это может быть подработка, но вскоре это действительно должна стать работа. 9, я должна смотреть за временем. Именно потому что оно у меня не вечно. И нужно думать не о смерти через лет сорок, а о том, что она может настать в любой миг, посему дорожить каждым мигом. И следить за тем, как я его буду проводить. Апатичное валяние в кровати или чтение лент вк часами – исключить. Также нужно урезать время, отводимое на дневник. Я потратила слишком дохуя времени на описание секса и последующий в большинстве случаев шлик. Если можно обойтись без этого, значит, надо обойтись без этого, иначе я превращусь в безвольную похотливую скотину. При этом надо постараться что-то сделать с этим постоянным ощущением смерти, чтобы оно не вгоняло в отчаяние и работу без отдыха и в тот же самый шлик, даром что пред ликом смерти я так всё равно потомство не оставлю. И это замечательно. 10 – Линда. Мне нужно понять, почему она сейчас так феерично появилась в моей жизни, что она хочет и не хочет от меня, узнать о ней что-то. Мне нельзя ни к кому и ничему слишком привязываться, иначе в момент неизбежного ухода будет катастрофа. 11 – люди. Мне нужны как те, кто помогут с созданием этой книги, так и те, кто помогут конкретно мне. Возможно мне прямо сейчас нужна психологическая помощь или хотя бы откровенная беседа. Вместе с тем, мне нужно очень внимательно присматриваться к людям, которых я собираюсь использовать (да, именно так) для этой книги или бесед, потому что если я вылью весь этот кошмар не на того, кто с ним и так связан, либо я потенциально могу довести человека до грани, либо меня не поймут, и это тоже может привести к чему угодно. Как использовать людей? Мне нужно искать различных мудрецов, учёных, мастеров, а также депрессивных, с опытом или желанием суицида. В то же время нужно никого не сбрасывать со счетов, потому что потенциально важен каждый. Сейчас я хочу, чтобы Линда помогла мне въехать в айкидо и побыстрей в нём развиваться, и возможно стала первым проводником в почти неизведанный японский мир. Пока что мне нужно просто присмотреться к тем, с кем я учусь и буду тренироваться. 12 – когда сочту эту книгу завершённой – купить мотоцикл и перестать думать о самоубийстве, если не перестану, оставив всё случаю. Пока что нужно сделать то же самое. Если умру – ну что ж, значит, эта книга неважна. Собственно, на данный момент это скорее копеечная чернушная порнуха, а не что-то важное. Вот почему впредь не надо детально ничего описывать из этого, кроме, может, исключительных случаев. Вот пожалуй и всё. На самом деле я не всё из этого сформулировала в ванной, весьма немало оформилось только сейчас. Вот ещё почему очень важно писать эту работу, чем бы она ни стала. Если с людьми много рисков, то изливание сокровенных мыслей на электронную бумагу бумаге не повредит. Также можно ещё добавить 13 – следить за здоровьем. Это глаза и позвоночник. Ближайшие мои цели – это искать удобную подработку, въезжать в айкидо и вернуться к Сартру и писателям того же круга, потому что, кажется, мы коллеги. Возможно у них уже найдены все ответы, а у меня просто будут их коррективы согласно времени и месту. Ну и куча эротики, да. Разница между нами, если подумать, в наличии Интернета и доступа к нему. Ах да, ещё нужно искать по теме вернувшихся с войны. Учитывая учёбу, я думаю, это как минимум до конца универа. Что ж, вот я и наполнила за один вечер своё существование смыслом, правда, для этого случилось весьма много. А самое главное забыла. Наверное, понимание – вот одно из важнейших, чего пытаюсь достичь и я и другие люди. Быть понятым. Тут, пожалуй, можно закончить некую мини-эпоху, потому что, чувствую, дальше начинается другая. ...Я уже легла спать и уснула, но в голову пришла важная мысль, которую записать нужно. Нет никакой гарантии что кто-либо кроме меня будет согласен со всем здесь написанным, и если это окажется человек, которому я доверяю, и который не согласится с этим текстом, на который я ставлю всю свою жизнь и всё своё «я», текстом, который и есть я изнутри, любая критика меня просто убьёт. может быть через десять лет я и буду мыслить как этот человек, а может он через десять будет мыслить как я, но в момент несовпадения я не справлюсь, если то, что на данный момент составляет всю мою суть, будет яростно отвергнуто человеком, от которого я ждала принятия, будучи в нём уверенной. и вряд ли десятилетия предварительной медитации бы помогли, а у меня даже их нет. ну а так как мой жизненный опыт это только мой жизненный опыт, никто и никогда меня не поймёт полностью, имея, возможно, полностью противоположный опыт на протяжении всей жизни, который приведёт к противоположным воззрениям. Полное понимание между людьми невозможно, а значит и полное доверие тоже. Либо ты доверишься и с гарантией 100% получишь непереносимый дамаг. В моей жизни кризис, с которым я пытаюсь справиться этим текстом. Ни один человек вне этого кризиса на грани не поймёт меня. И те кто в этом кризисе тоже, потому именно что они в своём персональном аду, который несмотря на одну и ту же основу будет всё равно другим. и человек либо покончит с собой, либо выйдет из него другими, не моими путями. Для кого же тогда эта книга? Она не нужна никакому человечеству. Я не была рождена для неё. Я была радостью человека, которого уже нет, а теперь только напоминаю другому человеку об отсутствии первого. Мне нельзя никому показывать этот текст из-под своего имени. Если кто-то будет знать, кто автор этого текста, моя внешняя жизнь тоже станет адом. И даже не так. Если я сделаю этот текст публичным, я опубликую себя саму, отдав себя на растерзание. Из-за количества грязи он наверняка нашумит и привлечёт много народа. И не согласится с моим внутренним миром, со всем тем что как раз ныне живо, а однажды умрёт, почти никто. Это будет просто добровольной публичной медленной казнью. Сотни и тысячи людей будут плевать мне в душу. Этот текст может быть опубликован только после моей смерти. При жизни мне нельзя показывать его никому. Я излагаю здесь свои сокровенные мысли, пытаясь быть точно понятой, написала о своём прошлом, о всём, но меня всё равно никогда не поймут. Ад – это непреодолимое непонимание, то есть непреодолимое одиночество. Больше нет никого такого, как ты. Только ты прожил такую жизнь. Ты уникален. Поэтому до конца тебя не поймёт никто. Ты приходишь в мир один и уходишь один, так никем и не понятый. Себя понимаешь только ты сам. Да и то не всегда, потому что есть подсознание и спонтанность. полное понимание невозможно априори в силу различного жизненного опыта приведшего к различному мировоззрению с которым человек не готов расстаться и принять другое, в свою очередь другой человек не готов к радикальной критике своей сущности с позиции другого мировоззрения и тоже не способен отказаться от того что кажется ему фундаментальным потому что это результат его жизни которую он прожил таким образом любая попытка быть понятым фатальна до тех пор пока у того кто предлагает себя понять хоть что-то есть, обусловленное тем, с чем незнаком другой, а такого не может не быть, потому что даже на одинаковое событие идёт разная реакция остаётся только осознать что либо ты никому не можешь полностью довериться либо обязательно получишь критические удары по самому важному значит доверять можно только незначительное, а самое фундаментальное так и не будет возможно ни обсудить, ни выразить так, чтобы человек увидел так же. Значит никто не поймёт моих эмоций, моих решений, моего поведения, и так же я не пойму никого другого, если не буду абсолютной бездонной пустотой с мёртвой личностью, готовой принять всё и в которой нет ничего для конфликта. Ад не может быть одиночной камерой. Одиночество это рай, потому что не надо ни через что пробиваться к самому себе. Ты всегда здесь и сейчас. Ад это люди. Это другой человек. Остаётся только отрезать себе язык и уши, разучиться писать и заниматься сексом в кромешной тьме. Это максимум, дальше которого один не может полностью и бесконфликтно соединиться с другим. К сущности другого человека не пробиться дальше, даже если вскрыть его. Это максимум возможной близости – находиться рядом в тишине и снаружи и внутри. Быть мёртвыми либо с отключенной внутренней речью. Насколько помню, герой Сартра и его подруга не занимались тем, чтобы внутри воцарилась тишина. Это кажется и есть ключ. Нужно внутреннее самоубийство, чтобы справиться с тем, что ты попал не по своей воле в мир, где при миллиардах тех, кто физически почти не отличается от тебя в общих чертах, вы все обречены на одиночество и смерть. А одиночество в толпе самое ужасное. Нет иного выхода, кроме как абсолютно перестать думать о людях. Всё, что у тебя есть, это только эта жизнь и только ты. Больше нет никого и ничего, полагаться не на кого и не на что. Это одиночная борьба либо бой с тенью, которая постоянно шепчет тебе, что борьба бесполезна и что от неё надо отказаться. Этот шёпот надо отключать к херам. Единственный путь для меня теперь это избавляться от своего эго. А в конце я всё равно умру. Но я уже сомневаюсь, что у меня будет "я". Этот дневник будет описанием моего пути вникуда. Когда я решу, что он дописан, я просто оставлю его где-нибудь, и пусть им распорядится вселенная. Всё, что он из себя представляет, это попытка понять мир, в который угодила одна девчонка, пришедшая из ниоткуда и уходящая вникуда. Вот это промежуточное местоположение она и пытается понять и описать.