Цивилизации

Малыха съезжает. Это выясняется случайно. В одно дождливое утро Шершень просто перестаёт спотыкаться о шеренги женской обуви в прихожей и одуревает от мыльно-рыльного минимализма в ванной. Кипельно-белый комплект постельного белья, который Роза заталкивает в шкаф на верхнюю полку, в аккурат между вафельными полотенцами и неоплаченными квитанциями за коммуналку, знаменует собой смену эпох и безмятежный холостяцкий хилиазм. Цивилизации умирают и остаются культурными слоями в почве и пыльными томами в архивах. Малыхи остаются синими чернильными циферками на обрывках тетрадных листов, отпечатками напомаженных губ на открытках и цветными полароидными фото: с бутылками Жигулёвского, сигаретами, сидя у кого-то на коленях в разгар квартирника и шало выпячивая губы бантиком. У них с Розкой много фотографий. Шершень иногда перебирает всё это реминисцентное добро, методично распихивает по конвертам, но никогда не по альбомам. Альбом — это ведь уже нечто иного порядка, на одну или несколько эволюционных ступенек выше. Что-то про свадьбу, выписку из роддома, крестины, именины и утренники в детском саду. А Шершень думает, что ему вполне комфортно быть хомо эректусом. Та, которая съехала, в жизни конечно лучше, чем на фото. Не сказать, что красотка, зато готовить умеет не хуже мам и бабушек. Такую жалко немножко отпускать… но в целом пофигу. Шершень усмехается, вспоминая, как она кормила их борщом. Настоящим таким, украинским, с салом и помидорами. Шершень тогда выхлебал две тарелки и даже не стал выёживаться своим кашрутом, который он, конечно же, — если мама спросит — соблюдает по всей строгости. Исключительно на словах, правда. У него ломается бритва. Возможно, Роза сломал её специально, только вот причину Шершень знать, конечно, не хочет. Он находит забытый малыхой станок на раковине и наскоро скребёт подбородок, стараясь не думать о том, что и где она им брила. Он до сих пор не понимает, чья это была малыха. Наверное, Розкина. Но тогда какого, спрашивается, хрена Шершень тоже в ней побывал? Роза делит с ним слишком много всего: одёжку, шампунь, замшелый диван по ночам. Доходит до нездорового, вроде любовниц, постепенно эволюционирующих в гражданских жён. Розка слишком рубаха-парень: если он чем-то не поделится, у него отвалится жопа и сердце зайдётся в приступе альтруистической тахикардии. А Шершень — хитрющий жид, косящий под заикающегося еврейского мальчика, который пользуется таким положением дел и получает… много чего получает. И не только в одной бабе концами потереться. Наверное делить одну на двоих ванну двум взрослым мужикам — тоже не есть здорово. Пусть так, зато экономно. Никогда не знаешь, как скоро перекроют воду за неуплату. Шершень елозит пятками по скользкому днищу, пытаясь подобрать бесконечные ноги куда-то поближе к себе, дабы не нарушать Розино личное пространство. Насколько это вообще реально, сидя в одном полутораметровом корыте. Шершню и правда немного стыдно, что из-за него у Розы не остаётся ничего личного: ни собственности, ни пространства, ни жизни. Розу его возня явно раздражает. Он пихается ступнями, цокает языком и ворчит: — Да блин, рыжий, ты задрал, нахрен… Все ноги из-за тебя терь в синячинах, ю ноу. Роза вялый и сонный, ещё не отошедший от разрыва своих спятивших отношений — долбаная шведская семья. Они сидят в ванне уже битый час. Ещё немного, и вода начнёт цвести. Шершень пытается растворить в ней химозные обмылки, чтоб не зацвела, и Розу это смешит. — Шершняга, ты чё, блин нахрен, за едкий натр тут мутишь? — Да так… п-просто… Шершень смотрит на свои сжуренные пальцы и думает, что же такое они построили с Розой. Наверное, коммунизм. Возможно даже военный. И зонируют теперь чистые тарелки, целые носки и свободное пространство на диване. Никакого индивидуализма, одно сплошное муравьиное братство и обобществление всего, до чего только руки могут дотянуться. Руки дотягиваются до Розкиной расслабленной ладони на бортике ванны. Шершень проводит отросшим ногтем вдоль линии жизни и обнимает чужое запястье. — Слышь, блин, рыжий… чтоб ногти постриг сёдня. — Роз… эт чё, п-приказ, типа? — Нет, блин. Просто условие проживания в этой уютненькой, нахрен, квартирке. Мыть башку, стричь ногти и волосы подрезать… на лобке. Шершень машинально схлопывает колени и смотрит на свои ведьмаческие когти. Он подстригает их от случая к случаю, когда на гитарке побренчать приспичит. А волосы в паху — когда приспичит потрахаться. — А чё, на правой хоть можно оставить? — Шершняга… медиатором свой квинтодроч поиграешь. Роза раньше никогда не ставил ему условия. Всё началось с глубокой депрессии в начале лета и ни разу не помытой за два месяца башки. А вернее, с того момента, когда Роза прочитал, что неряшливость и нежелание мыться характерны для шизофреников. Теперь он строит из себя прапора или мамочку. Или ангела-хранителя. — Не замёрз, блин? Я пиздец просто, но у меня сил нет нихера. Я щас просто, блин, слюни пускать начну, нахрен. Нам горячую ещё не вырубили? Шершень терзает смеситель и проверяет воду. Из крана идёт едва не крутой кипяток, и Шершень долго думает, куда направить струю, чтобы ничего никому не обварить. Он перелезает на другую сторону, к Розе, и отодвигает кран в ноги. — Отлично, блин, — невесело усмехается Роза, когда его немного притапливают, а потом просовывают ему руку под поясницу и кладут подбородок на плечо. — Блин, Шершняга, в первый и последний раз мы такой хернёй страдаем, ю ноу. Это, блин, ваще уже ненормально, ты в курсе? Как бандерлоги, блин. Шершень вспоминает Киплинга, советские мультики и одну не слишком известную песню Никитиных. Какие-то вечные споры об исторических путях развития цивилизаций и что-то про «поскреби русского». Он ведь действительно не любит читать, но откуда тогда такие познания? — Р-роз, я у тебя спросить хотел. Тебе чё ближе? З-запад? Или Восток?.. блин? Роза озадаченно смотрит в потолок. Интересно, если поскрести Розу, что из него вылезет? Тёмные корни на голове, не иначе. — Блин… это смотря, чё ты имеешь в виду, нахрен… Я просто, блин, надеюсь, что это вопрос без подтекста, ю ноу. А Шершень не знает, что он имеет в виду. Что говорит, то и имеет, наверное. Без подтекста. Бандерлоги — это про восток. Коты, которые гуляют сами по себе, — про запад. Порванные от агональной возни простыни — это вообще хер знает про что. Про какие-то другие — надломленные — цивилизации, которые ни туда и ни сюда, а только к чёрту на куличики. Без подтекста он целует Розку куда-то в подбородок и заглядывает в утомлённые глаза. Переплетает с ним пальцы и касается его носа своим. Тоже без подтекста. Роза надавливает ему на костяшки, вынуждая растопырить пятерню, и говорит то, что Шершень точно уже слышал раньше: — Запад есть Запад, Шершняга. А Восток есть Восток, ю ноу. И вместе они… Блять, хули ты так смотришь? — К-как, Роз? — Да не знаю, блин, как будто ща либо кончишься… либо кончишь. Шершень вздыхает, обнимая Розу крепче. Скользит рукой по дорожке волос на его животе, но вместо того, чтобы ухватиться за член, тянется дальше и укладывает ладонь на бедро. И ещё немножко дальше, хватаясь за ягодицу. Победно глядит в глаза и улыбается. — Шершняга, нахрен блин… Если ты, блин, решил посягнуть на святое, то у тя ничего не выйдет, нахрен. У меня защита православная. От таких, как ты, блин, бандерлогов. Шершень переводит взгляд на Розину грудь и думает, когда тот успел нацепить крестик. Не абы какой — золотой, больше, правда, похожий на женский. — Чё, нравится, блин? Да забирай, нахрен, плиз, если тя за это твой боженька в еврейский ад не отправит. — Роза измождённо смеётся и толкается плечом. — А как, кстати, выглядит ад для евреев? А, Шершняг? — Там это… форшмак селёдочный с костями. Реально ад, Роз. Роза смеётся. Шершень не решается присвоить крестик. Пусть у Розы будет хоть что-то своё, личное и неприкосновенное. Пусть у него будет православная защита от посягательств злоумышленников на задницу и просто красивая цацка. Хотя для Розы это, наверное, никакая не цацка. Может быть. На прошлой неделе он молился Кришне, а вчера интересовался, больно ли делать обрезание. И вообще это кощунство — так говорить. — Роз… а есть у тя чё-нить такое, чем бы ты точно… никогда бы… не поделился. Ну, вс-… в смысле, чё бы ты ни с кем делить не стал, а? Розка шипит от горячей воды и подбирает ноги. Мокрые соломенные волосы лезут Шершню в лицо, и он откидывает их комраду на другой бок. С такой причёской комрад выглядит малость агрессивнее, как суровый викинг, из которого, если поскрести, вылезет янычар с ятаганом. Ещё одна разорванная цивилизация, которая никак не может определиться, Запад она или Восток. — Ебать ты философ, рыжий. Ну, блин… я бы… я бы, наверное, тебя не стал бы делить ни с кем, ю ноу. Ты ж мой этот… — Роза косит глаза и смущённо улыбается, — дружок-пирожок, нахрен. А что касается вопросиков твоих, блин, историософских… Сука, где только нахватался-то такого… Короче, я так скажу, Шершняга… Постучимся и туда, и туда. Где примут, туда и пойдём, блин, ю ноу. Слышать такое немного странно. Роза слишком долго пытался казаться Западом и слишком натурально у него это выходило. Шершень с трудом представляет, чтобы он со своими закордонными пластиночками и пэтэушным английским пошёл на попятную. — А е-если нигде… ну, не примут? — Тогда никуда, блин, не пойдём. Будем в этой ванне долбаной валяться до конца жизни, нахрен. Ты, главное, блин, от меня не уходи никуда, как малышка наша, лады? Не хочу, блин, с тобой по разные стороны баррикад. Слышь, рыжий? Шершень думает, что это даже хорошо — ни к кому не примыкать. Цивилизации всё равно скоро кончатся. Разорвут друг другу глотки, потопив планету в крови, или просто тихо сдохнут, захлебнувшись в никчёмности прогресса. Они ведь как люди: рождаются и умирают, сменяют друг друга и узурпируют право преемственности. Цивилизации остаются легендами и песнями в устах аксакалов, затёртой обложкой пятикнижия и заброшенными космодромами из «Загадки дыры». Шершень остаётся с Розой.