Цивилизации

Идея похабна и банальна до ужаса. Заезжена до дыр, использована и выброшена на свалку истории. Давно. Ещё, наверное, в средневековье. Или позже, в эпоху великих географических открытий, когда на Западе узнали о Востоке, а на Востоке — о Западе. Шершень вспоминает картиночное приложение из школьного учебника истории: там — люди с пёсьими головами и какая-то странная средневековая живопись с обалденно уродскими котиками, похожими на людей больше, чем сами люди. Идея мало того, что банальна, так ещё и стара как мир. Вроде как в первобытности господствовали тотемизм с фетишизмом. Шершень очень удивляется, когда об этом читает. Роза ведь называет его фетишистом, причём не абы каким, а ебучим. Но его и правда возбуждают какие-то странные и не вполне нормальные штуки. К примеру порванные колготки и лихая нецензурщина из женских уст — и это ещё малый и, пожалуй, детский гарнизон его эротических фантазий. Шершень пытается вообразить, какие фетиши могли быть в доисторические времена, ведь тогда не было ни колготок, ни туши для ресниц, ни нарощенных ногтей, медленно и щекотно обводящих позвонки на спине и царапающих разгорячённую кожу пониже лопаток. Кажется, в той самой книге, в которой Шершень прочитал про древних фетишистов, есть ещё изображение каких-то каменных или костяных бабёнок с огромным бюстом. Он решает, что это доисторическая порнуха и находит, что до изобретения кассет люди были очень талантливы. Шершень лежит на диване в позе восточного деспота и пытается вспомнить, где всё это видел и куда потом задевал. Роза как-то спёр пару разваливающихся книженций с пункта приёма макулатуры. Роза вообще часто что-то тырит, и Шершень вот уже месяц справедливо подозревает, что он клептоман. Но он, конечно, не клептоман, просто нищий. А ещё, как и любой советский пролетарий, имеет привычку присваивать всё плохо лежащее казённое, вроде столовских вилок или хозяйственного мыла в общественном туалете на Черкизовском рынке. Но Шершень не осуждает по двум причинам: во-первых, у Розы и правда было босоногое детство, а во-вторых — пофигу. Шершень читает все эти книженции больше от скуки. Так-то он читать вообще не любит. Ни художественное, ни научное. Он бы лучше телек глянул, какую-нибудь «Загадку дыры» или «В мире животных». Шершень любит дедушку Дроздова больше, чем собственного дедушку, а животных больше, чем людей. И всё-таки идея — полное дерьмо. Бессмысленные и беспощадные загоны несмышлёного детсадовца, вроде «а давай я буду кошкой, а ты собакой», «а давай я буду мяукать, а ты сковчать», «а давай будем лизать друг друга и мериться писюнами». Но ведь Роза сам эту байду заварил. И ещё раньше гораздо, чем Шершень заделался книголюбом. Сказал однажды: — Ты, Шершень, на коша-ару похож, — и это «коша-ару» ещё так протянул, как будто его самого за хвост кто укусил, только не больно, а эротичненько. Так, что он аж в блаженстве расплылся. — Ты всё время, блин, пялишься так, будто жрать просишь. А я те дам сосиску, ты ж её, сука, кушать не станешь. — Конечно не стану. Она ж из свинины. — Да где ты там свинину-то видел, блин? Там даже мяса, блин, нет, одна туалетная, нахрен, бумага. — А чё, туалетная бумага кошерная? — Туалетная бумага — это ваще, нахрен, самое кошерное, что тока есть! И ваще, рыжий, ты меня своими кулинарными предпочтениями затрахал уже конкретно, блин. В боженьку не веришь, но ритуалишь так, будто в рай готовишься на следующей неделе. — А может готовлюсь. Никогда не знаешь, как скоро отправишься на тот свет, и тем более не знаешь, что там на том свете и есть ли он вообще. Шершень ковыряет обивку дивана короткими ногтями (подстриг в кои-то веки), а на пальцы другой руки наматывает чистые и, с непривычки кажется, посветлевшие пряди (помыл в кои-то веки). Шершень воображает, что он фараон или вождь племени каннибалов и думает, куда всё-таки закинул эту книжку про фетишистов. Он бы отправился на поиски, в опасное путешествие по лесам Амазонки, то есть по их с Розкой захламлённой однушке, но не хочет пропасть без вести и оставить свою матушку сиротой. Короче, ему просто лень вставать с дивана. Если он — кот, то Розка, конечно, пёсель. Дворовый мухтерьер, которого помыли, перекрасили и теперь пытаются выдать за золотистого ретривера. Хотя он всё ещё по привычке кусает себя в бочину, если видит во сне полчища блох, и зарывает косточки на чёрный день в горшках с фикусами. Это правда трогательно, когда он слюнявит палец и собирает хлебные крошки со стола. Или когда называет хлеб с сахаром и маргарином тортиком. Трогательно, хоть и пробивает на лёгкую меланхолию. Или на мысли о всяких тюремных историях одного весёлого маргинала по кличке Захар. Что-то когда-то он говорил про зоновские «тортики» из печенья и сгущёнки. И на кой ляд, спрашивается, Шершень вообще это слушал? И всё-таки это настолько банально, насколько правдиво. Роза заходит в комнату, оттопыривая майку, и с громким досадным «да блин!» отмечает, что заляпался чем-то, пока ужинал. Майка застирана и протёрта до прозрачностей, как мысль о тотемных животных, и болтается на нём, как на вешалке. Роза садится на диван, и Шершень немного соскальзывает в образовавшуюся вмятину, упираясь коленями в Розкину поясницу. Ведёт пальцем по чужому бедру и стонет, потому что Роза не пускает его к малыхам. А на дворе, между прочим, март, и все порядочные коты уходят в загул. Но у Розы есть на это причины, и одна из них — что ему надоело таскаться с дружком-пирожком по венерологам, а карманы дырявые уже настолько, что через них можно пропускать лагман. Шершень мяучит, что хочет «кошечку». Ну как мяучит… просто гундит под нос своим тихим гнусавым голоском. На что закономерно получает: — Дома сиди, блин! А то кастрирую. — Ну, блин, ну Роз… купи мне презик, блин... Это точно действует Розе на нервы, и тот начинает рычать, скалиться и хватать холодными пальцами за загривок, надеясь унять спермотоксикозное бешенство, оттянув кота за шкирку. Будто у Шершня и правда есть шкирка, а сам он и правда кот. Иногда они ведут себя как животные. Без зазрения совести цепляются и висят на этих электропроводах — древних, древнее всего рода хомо, звериных инстинктах. Кажется, у человеков нет инстинктов, но наверное, это просто ложь, пиздёж и заговор учёных в сотрудничестве с дедушкой Дроздовым. Шершень хочет спариваться и суёт ладонь в Розкины треники, подтягиваясь ближе, сопя в шею и кусая за ухо. Роза говорит почему-то шёпотом: — Шершень, ты никогда, блин, не думал, что чтоб считаться порядочным иудеем, мало только свининку не есть? — М? — Знаешь, надо ещё как бы вести строгий моральный образ жизни, там, иметь постоянную половую партнёршу из дочерей Израиля и ваще… заканчивать со взаимодрочкой. Роза ворчит, но не сопротивляется. Откидывается на спинку дивана и запрокидывает голову в немом согласии. — Угу, — отвечает Шершень, быстро водя рукой вдоль привставшего члена, и трётся носом о щетинистую щёку. — Роз… на р-резинку дай мне. Я знаю, у тебя есть. — К кому идти-то собрался, блин? — У н-нас полная тетрадь… н-номеров… — Шершень вздыхает, даже для себя неожиданно громко, и тянет Розкину руку себе в штаны. — Аа, ну удачи, блин, хоть с одной договориться. Роза наваливается и быстро перехватывает инициативу. Шершень забывает, как дышать, и почти перестаёт работать рукой. Спустя полминуты он снова дышит. И так часто, что буквально захлёбывается воздухом и ощущает только стук собственного сердца в такт с ещё одним рядом. Тянет Розу за майку и рвёт. Вроде как неосторожно, но на самом деле ему просто хочется чувствовать этот лошадиный грохот отчётливее и ближе. Чтобы знать, что он не один, а с кем-то. Правда с живым человеком. Правда занимается сексом. Не вполне, конечно, но на большее Розка точно не согласится. Шершень надавливает на массивную ключицу большим пальцем и слышит глухое болезненное шипение на ухо. Хватает Розу за лицо и предлагает. Ну как предлагает? Спрашивает. Грубо и грязно: — В-вилкой к глаз или в жопу раз? Кажется, ему давно пора перестать общаться с Захаром. Роза бьёт по щеке наотмашь, заставляя рывком повернуть голову. И потом сразу, без капли раздумий, по другой. Шершень убирает припечатавшиеся в процессе удара к лицу волосы и глядит исподлобья. Снизу вверх, потому что Роза сидит, сдвинувшись к краю и выпрямив спину. Роза смотрит из-из плеча сердитыми карими глазами выгнанной из подъезда дворняжки и, вскинув брови, молчит. Как будто ждёт чего-то. Извинений, наверное. Только извиняться Шершень конечно не будет: это вообще верх тупости — обижаться на тюремную загадку. — Чё, венерками обменяться предлагаешь? — спрашивает Роза, стаскивая разошедшуюся пополам майку. — Знаешь, рыжий, мне такого счастья нахер не надо. Усёк, блин? Он кидает майку Шершню в лицо и в ускоренном темпе заканчивает начатое. Шершень рад, что Роза не стал оставлять его возбуждённого в гордом одиночестве. Роза в беде не бросит. И его даже не нужно тянуть в горы и рисковать, как в песне у Высоцкого. Шершень доводит Розу до точки и вытирает руку о клочья того, что когда-то звалось майкой. Извиняющимся жестом усатой подлизы гладит Розу по макушке и коротко целует в плечо. Пока это большее, как он может его привязать к себе. Только Розе не нужна привязь, он и так не уйдёт. Шершень долго ищет ответ на этот вопрос. Он сидит на кухне и пьёт «сахар с чаем». Трогает горячие батареи и думает, как же хорошо, что отопление нельзя перекрыть для отдельной квартиры. Мысль является внезапно, как призрак, как сонный паралич: Роза подсел на «иглу» и причём конкретно. Точнее на пики точёные. Сразу на четыре. Шершень открывает ящик стола и не находит там ни одной вилки. Роза стоит в кухонном проёме, скрестив руки на груди, и говорит: — Чё? Откуда мне, нахрен, знать, на что ты способен? Казанова колымная, блин! Когда они выбираются из дома за хлебом и сигаретами, играют в игру. Каждому встречному-поперечному придумывают тотемное животное. Так Инженер с первого этажа становится сусликом, а его краля — лисой. Хотя Шершень долго спорит по этому поводу и говорит, что по характеру она похожа на выдру, а по внешности — на кулика, который живёт на болоте. — Фигасе ты, Шершняга, орнитолог! Кулика знаешь. Я, блин, думал, что кулик — это во что семки складывают. — Это кулёк, Роз, — с умным видом говорит Шершень. — Кулёк, блин, — это кулинарное училище, а куда семки складывают — кулик. Чё ты, блин, споришь со мной, я в деревне вырос. С Розой вообще лучше в конфронтацию не вступать, себе дороже. Будет стоять на своём, даже если не прав. Возможно и не из принципа вовсе, а чисто по привычке. Роза как Акела — вожак стаи: всегда привык доминировать и раздавать поручения. И у него это хорошо получается, пока не приходит какой-нибудь кот, который гуляет сам по себе, и не начинает гадить под дверь, если что-то вдруг не по его. — И всё-таки, Роз… идея-то — детский сад. Де… дерьмище полное. — Дерьмище полное — это, блин, твоё заключение от венеролога, а это креатив на уровне Кафки… Кстати, ты о чём ваще? Шершень цокает языком, как будто не привык уже, что Роза — мастер дискутировать о непрочитанном и рассуждать о непонятом. Однажды он громко и с выражением оттарабарил часовую лекцию на тему своей любви к слову «инфернально» и в каких случаях предпочитает его употреблять, а потом выяснилось, что он вообще не знает значение этого слова. — Я про тотемизм. Кстати, это чё такое? — Ну смотри, короче… Это когда ты, к примеру… ну, не знаю, вождь Медвежий Коготь, и у тя есть покровитель медведь. Или когда я Розан из рода Серых Псов, и мы с моими коллегами-охотниками молимся какому-нить там псу-прародителю, нахрен, или матери-волчице, ю ноу. Шершень понимающе кивает. Роза долго пялится на вывеску пельменной и проверяет деньги в карманах. Потом говорит: «Давай просто, короче, зайдём, цены глянем, охуеем и уйдём». Шершень пожимает плечами и соглашается. Надеется, что Роза растает и покормит его пельменями, раз на гулянку давать отказывается. — А фетишизм тогда чё такое? — спрашивает Шершень. Раз уж затеял декодинг сложных терминов, то чё останавливаться. Роза, конечно, не словарь и не энциклопедия, и вообще источник не самый надёжный. Роза может чего-то не знать, прикольнуться или просто спиздеть. Довольно посредственно, но может. Просто его и правда интересно слушать. Иногда Шершень думает, что Роза был бы хорошим учителем, потому что все самые заковыристые штуковины может объяснить на уровне табуреток даже пятилетке. Да что там пятилетке — Шершню. Хотя тут уже приходится не на уровне табуреток, а на уровне стульев. Двух. На какой сам сядешь, на какой друга посадишь, все дела. — А фетишизм, рыжий, это когда ты как царь Кощей над златом чахнешь. Или когда ты, блин, камушки у дороги подбираешь и начинаешь, блин, в дочки-матери играть. — Это н-не дочки-матери, это сад камней! — огрызается Шершень, непроизвольно выпятив нижнюю губу с досады, что Роза не разделяет его увлечений. — А п-при чём тут секс-то тогда? — А при чём тут секс? — удивляется Роза. — Ну, фетиши типа. — Ты чё такой озабоченный, Шершень, блин? — почти восклицает Роза. Почти, потому что они всё-таки находятся в общественном месте. — Изначально это слово с сексом ваще не было связано, блин. Это тупо неодушевлённая херотень, которую ты обожествляешь, ю ноу. — Аа. — Ага, блин! — Роза хватает его за подбородок и заставляет сомкнуть челюсти. — Варежку закрой, венерина мухоловка, а то комарики залетят. Пошли, короче, Шершняга, нам сотена не хватает. На следующей неделе пельмешков пожрём, блин. По дороге Шершень набирает полные карманы щебёнки и довольно лыбится на закат, за что ожидаемо получает от Розы: «Вот потому, блин, ты и фетишист неисправимый». Шершень думает, что надо бы всё-таки дочитать ту книжку. Хотя бы картинки глянуть с палеолитической порнухой, раз Роза так боится, что он может кого-то ненароком Венерой Яковлевной наградить. — Слушай, Шершень, ты не знаешь, где у нас тут пункт приёма металла? — А те зачем, Роз? Роза выуживает из кармана погнутую алюминиевую вилку. Кажется, такие в пельменной дают. Шершень несколько секунд пялится. Ему, как и любому флегматику, требуется время, чтобы шестерёнки заработали и мыслительный процесс приполз хоть к каким-то выводам. В голове щёлкает, и вывод напрашивается только один. Шершень выхватывает у Розы вилку и повисает на нём, крепко впившись в шею чуть отросшими когтями: — Слышь, Р-роз… Купи мне презик или я тебе глаз того... в-выколю, в общем! Роза улыбается, будто не воспринимает угрозу всерьёз, и выкручивает Шершнево запястье. Шершень шипит и роняет вилку в подмёрзшую лужу. Говорит машинально, почти рефлекторно: — Мало. — Чё? Розе же лучше не знать об этом его фетише грёбаного мамкиного мазохиста, поэтому Шершень потирает запястье и говорит: — Мяу. — И для верности повторяет ещё раз, громче и убедительнее: — Мяу! — Гав, блин! — гаркает в ответ Роза и, плотно прижав к себе за поясницу, прикусывает воротник Шершневой косухи. Которая, впрочем, у них давно уже одна на двоих.