Цивилизации

Мало ль их в дебрях изящной словесности бродит с коптящим своим фонарём, поодичавших на почве безвестности, понамечтавшихся чёрти о чём… Александр Щербина — «Латинский квартал»

Раз-и, да-два-и, три-и, четыре-и — Шершень курит и барабанит пальцами по свежевыкрашенному подоконнику. Старая детская привычка пожизненных музыкантов. Почему-то вспоминается… Кто же это сказал? Кажется, Мерлин Монро — «Подарите женщине пару хороших туфель, и она покорит мир!» Посадите однажды ребёнка за фортепиано и его ручонки будут искать клавиши на любой поверхности, до которой только смогут дотянуться. А если таких поверхностей не окажется — начнут стучать по коленям или выделывать кренделя из пальцев в воздухе. Шершень действительно мало занимался фоно, но и этого хватило, чтобы подцепить заразу дубасить пальцами всё, что на тебя смотрит: подоконник, оконную раму, стекло, остывающую после отопительного сезона батарею. У последней звук особенно интересный, если подключать ногти. А ещё таким макаром можно пройтись по стенке и проверить, где под слоем штукатурки имеются воздушные прогалины, но это уже детский сад какой-то. А впрочем, Шершень и так чувствует себя дошкольником, не готовым ещё к первому классу. Будто он тот рыжий конопатый мальчик, которому всучили балалайку, посадили на стульчик, а сами устроились в зале. А он с удивительно ровным ритмом щиплет струны, смешно кивает головой в такт и лыбится от того, как здорово у него получается подыгрывать тётеньке за роялем. Такой мелкий и глупый, что даже страх сцены ещё нипочём, а непосильный сборник этюдов для шестого класса маячит где-то далеко впереди и ухмыляется, мол: «Ну ничего, школяр, поулыбайся ещё несколько годиков, а потом я разобью твой наивный розовый мир об острые пики пунктирных шестнадцатых с тридцать вторыми, и ты будешь страдать. Много». — О, блин, Шершняга! На том же месте в тот же час вас приветствуется Багровый Фантомас, блин! Роза вваливается в дэкашный туалет с привычным разухабистым шумом, принося с собой запах буфетной выпечки и, почему-то, новенького кожзама только с фабрики. Шершень отмечает: ага, где-то надыбал новую косуху с красными лацканами, — и думает, через сколько месяцев, дней, часов её постигнет участь обобществления. Шершень докуривает и щелчком выбрасывает бычок в открытое окно. Бычок отскакивает от каски какого-то рабочего и приземляется прямо в ведро побелки на строительных лесах. Дышится полной грудью и апрельское небо как однотонное голубое полотно, на которое смотреть больно. Роза облокачивается на подоконник, стаскивая с плеча гитару, выхватывает у Шершня спички и помятую пачку Моря. — Ну, хау а ю, хау ду ю ду, блин, рыжий? Я весь внимание нахрен, ю ноу. — Они спросили, умею ли я играть на баяне, — усмехаясь, скрипит Шершень и щурится на солнце. Притягивает колени к груди, и на белом подоконнике остаются мазутные следы его грязных берцев. — И петь. — И чё ты ответил? — Спиздел. — В смысле, блин, спиздел? Ты на работу устраиваешься или перед малышками хвост распушаешь? Баянист, блин! — Роза прикуривает со второй попытки. Пара спичек летит вниз вслед за Шершневым бычком. — Чё они сказали-то? Шершень долго думает, врать или нет. Роза — наивный малый, его надурить как два пальца обоссать, только смысл? Улыбается краем губ и отвечает честно: — С-сказали с баяном приходить… в п-понедельник. Типа первый рабочий день. — Ёб твою мать, рыжий… — Роза пучит глаза и закашливается. — Ты этот баян-то хоть раз в жизни в ручках своих треморных держал? Как ты, блин, лабать на нём собрался в понедельник, дурик? — Чё, до понедельника научусь. — Шершень, приём! Сёдня пятница, если ты не в курсах. Они молчат. Шершень спокоен как удав. Впрочем, как и всегда. Он привык плыть по течению и полагаться на авось, и ему, если честно, плевать, выйдет у него что-то с баяном или нет. Авось прокатит, авось пронесёт, авось… один раз живём и «никакой зависимости у меня, конечно, не будет». А Роза… Роза усиленно пытается делать вид, что в их тандеме он — Юнона, важная американская шхуна, и что на него, конечно же, можно положиться. Вот только если бы это было так, они бы вряд ли сейчас стояли в туалете катамарановского ДК. — Чё они, реставрацию затеяли? — спрашивает Шершень. Он уже знает ответ на этот вопрос, просто хочется разорвать неловкую тишину. — А то, блин. Полвека Катамарановску, Шершняга. Глава области, вон, приехать грозился. Вишь, они даже по такому случаю толчки нормальные поставили вместо этих, нахрен, ям выгребных. Эх, блин… где мои семнадцать лет?.. Шершень окидывает скучающим взглядом новенькие блестящие унитазы и думает, что Розкины семнадцать лет где-то за гаражами в начале восьмидесятых, в варёной джинсе, пустых бутылках из-под Жигулёвского и портвейна «Три топора». Или на футбольном стадионе «Олимпиада» за школой, но уж никак не на Большом Каретном. Роза даже не знает, каково это, когда тебя снимают на фотоаппарат «Зенит», такого всего красивого, в бабочке, жилеточке и с прилизанной чёлкой. И каково получить тройбан по сольфеджио и сборником невыученных этюдов по башке. Наверное, потому что в его жизни никогда не было красивой тётеньки за роялем и шараги имени Даргомыжского, зато был дядя прапор и бесконечные совхозные грядки с картохой и мышами-полёвками. — Альбом надо приканчивать, Шершняга. — Мы тока начали, Роз. — А я те кричу, приканчивать надо. Но я чёт музу никак словить не могу. Нализаться, что ли, блин, с тоскулечки? Шершню хочется с умным видом сказать, что это не выход, но с его послужным списком саморазрушения это будет выглядеть издевательством. Поэтому он говорит другое, трогая Розку за плечо: — Роз, не мучь себя. Если вдохновения нет, нехер и писать. — А когда оно, блин, было в последний раз, Шершняга? Или когда оно появится? Не знаешь? Вот и я о том. Нам теперь чё, сидеть и ждать у моря погоды, блин, типа раненые в жопу творцы, нас никто, нахрен, не понима-ает, если не трудно, дайте на вискарь с чебуреками, только приятелю из баранины, если можно, а то он обидится, что вы его культуру не уважаете. — Шутка-минутка от Розы-Робота? — Если бы шутка, рыжий. Если бы… Кстати, блин, хошь анекдот? Идёт запись в студии, гитарист уже на исходе, ща скоропостижнется нахрен, говорит: «Извините, блин, любезный, нихера у меня не получается, давайте в другой раз запишем, ю ноу». А звукач ему: «Ну ты гамму сыграть можешь?» — «Ну могу», — «Ну играй гамму, а я потом нарежу». Роза улыбается, сдувает локон с лица и выкидывает бычок в окно. С улицы доносится раздражённое «р-расплясались!» голосом дяди Игоря, а потом угрожающее «я вам ща обратный ар-ртобстрел этими быч-чками устрою, мать вашу!». Шершень разводит руки в стороны, отмеряя расстояние с маховую сажень, навроде как рыбаки любят показывать, какая рыбина у них сорвалась, и говорит: — Вот такая борода у твоего анекдота, Роз. — Я бы не сказал, что это анекдот. Скорее, блин, случай из жизни. — Роза хватает за руку и нетерпеливо тянет с подоконника. — Ну чё, пошли? А то альбом стынет, Шершняга, малыхи заждались уже новых синглов, ю ноу. — Ну, во-первых, я кушать хочу, — гундосит под нос Шершень и скребёт спичкой по затёртому коробку. — А во-вторых, я не докурил, т-так что подождут твои малышки. — На улице не судьба? Шершень пожимает плечами. Ему тупо в кайф корчить из себя панка и делать всё наперекор. Спустя секунду он видит только ослепительно-оранжевую вспышку и чувствует что-то горячее в районе плеча. Не сразу соображает, что подпалил себе патлы. Роза, как обычно, соображает быстрее, сбивает кожаную шапочку, хватает за ворот косухи и с разбегу окунает башкой в унитаз. Шершень, удерживаемый за шею крепкой хваткой, слышит звуки слива и пытается вспомнить, справлял ли кто-нибудь нужду в этом толчке или нет. Это же пр-р-росто звездануться можно оказаться в таком положении. — Роза, блин! Придурок! — садится на пол, шмыгая носом и отжимая мокрые волосы. — Здесь раковина есть, сука! Роза тоже пожимает плечами и забавно, как умеет, наверное, только он, выпячивает губы. — Шершняга, я в экстренной ситуации действую, как истребитель, ю ноу, — явно сдерживается, чтобы не зайтись смехом. — Мне некогда, блин, какие-то там раковины-хренаковины искать. Вижу цель и лечу к ней. — Ты, кажись, в пехоте служил! — Я танкист ващет, Шершняга. Я ж те скока анекдотов про танки травил, пора б запомнить, блин. Шершень, ещё толком не отойдя от потрясения, осматривает опалённые тёмно-рыжие пряди с левой стороны и с сожалением шипит, воображая, сколько сантиметров теперь придётся откромсать. Только-только ведь до нормальной «митольной» длины отрастил. — Да не кисни ты, Шершняга, нормальный причесон те дома зафигачим, все девчули на презентации твои, блин, будут, я те кричу. Шершень, кажется, хочет что-то сказать, но последние здравые мысли катапультируются из головы от одного только Розкиного невзначай брошенного слова. — Ка… Какой ещё п-презентации, Роз? — А, блин, я ж те не сказал. Совсем уже чердак протекает, походу… У нас с тобой, короче, презентация в это воскресенье в местной Ионотеке, так скать. — Ч-чего? — Чего-чего, альбома нахрен! Подарите Розке мечту, и он повернёт русло реки вспять. Или сам станет повёрнутым. Розка — тот самый Ванька-дурачок из русских сказок или экспедитор Резанов с его этим «Авосем» и ухлёстыванием за дочерью испанского коменданта. Вполне в духе Розы. И самое смешное, что сам-то он себя видит как раз испанским комендантом, который может ворчать, что Шершень, видите ли, некрасиво заправляет диван или поступает, как дебил малолетний, или делает что-то «не по-русски». Как будто Шершень русский, в самом деле. Шершень открывает рот, высоко и сдавленно сипит сквозь нервные смешки: — Какого альбома?.. Роз… У нас нет нихера никакого альбома. Роза протягивает руку, но Шершень слишком растерян, чтобы самостоятельно подняться. Спустя несколько бесплодных попыток, плюёт, обходит сзади и, схватив за подмышки, рывком ставит на ноги. — Ну вот надо сделать так, шоб был, — назидательно говорит, отряхивая комраду штаны, как мамочка перед концертом. — А ты думал, чё я, блин, тут загоняюсь, я ж привык обещания выполнять. Пошли, Шершняга, восемь синглов сами себя не скриэйтят, а нам ещё те баян где-то надо надыбать, ю ноу. Шершень шепчет почти одними губами: — Восемь, блять… Роза взваливает на плечо гитару и крепко обнимает за шею. Его глаза, в кои-то веки не спрятанные за тёмными очками, смотрят в светлое будущее. Точнее — на дверцу туалета с агрессивно-красной надписью «Не курить!». — Лан те, Шершняга, всё успеем. Если чё, накидаемся кофейком и спать не будем. Сон для лохов, ю ноу. Или купцов. — Ага, — с фальшивым согласием кивает Шершень. Его беспокойные пальцы наигрывают Лакримозу на Розкином локте.