Черная вода

      Два тела на узком диване со скрипящей пружиной в старой панельной пятиэтажке смотрелись даже слишком органично. Стеснение, страхи, предрассудки были выдворены за дверь, расшуганы по темным углам подъезда, откуда они зло зыркали на редких прохожих.       Двое мужчин, не сдерживая глубоких, сладострастных стонов, руками и губами исследовали друг друга, медленно, но верно подходя к грани дозволенного удовольствия, и, плюнув на картонные стены и нервную бабульку этажом ниже, что стучала шваброй по потолку и грозилась вызвать милицию, впервые были честны друг с другом. — Люблю тебя, — полустон-полушепот сорвался с губ Сергея, когда Игорь до боли вцепился когтями во влажные от пота плечи. — Люблю тебя, мой дорогой.       На этой фразе Игорь выгнулся дугой, беспомощно распахнув глаза и утопая в невероятном по своей силе оргазме. По всему городу, от точки соприкосновения двух тел разлетелась упругая волна чистой энергии, меняя время и пространство.

***

      Цыган курил трубку, сидя в тряпичном подобии шатра. Не то что бы у них не было вагончиков или фанерных домиков. Просто женщинам и детям там было комфортнее, а мужчины и по старинке могли обитать. Дым разлетался клубами, оседая смогом на бархатные подушки. Эрнест покачал головой, глядя на раскинутый по платку пасьянс, и тихонько усмехнулся в усы.       Вот уже больше месяца прошло, как карты начали ему врать. И дело было не в том, что имя у него странное, доставшееся от немки матери, что место он свое занимает не правильно — все давно уже смирились, что полукровный сын покойного Барона обладал романипэ на уровне, если не лучше, чем у многих молодых ромалэ — и даже не в том, что он, к огромному неудовольствию общины отпустил, но не отлучил от общества своего непутевого приемыша, ставшего в итоге главой банды «Алюминиевых штанов». Нет.       Просто он, острее многих чувствовал, что в тот момент, когда карты отвернули от него лица валетов и королей, лошолич, его старый друг, покинул мир смертных. И поверить в это было трудно и колко.       Босоногим юнцом, когда матушка испустила дух, он увидел, как за бесплотной субстанцией человеческой души явилась грязная голодная бомжиха, в виде местного упитого в хлам строителя. Это была их первая встреча с небезызвестным «Натальичем».       И если в первый раз он разревелся и спрятался за цветастую юбку Мамы, то вот впоследствии он сильно оценил привилегии дружбы с этим лесным чудовищем: и выпить с ним можно было, и закусить, и за жизнь поговорить. В голодный год по воле Игоря леса ломились от ягод и грибов, а рыба сама выплескивалась из проруби. Цыгане были уверены, что это их дух покровитель, которого Эрнест, тогда еще не занимавший место Барона, чем-то привлек и задобрил.       Может так оно и было, потому что апогеем их дружбы стал вечер пятницы, когда привычно пьяный Катамаранов рухнул на пороге шатра и заплетающимся языком произнес: — Против железа не попрешь. С огоньком отпоют. И не только Ромку.       Эрнест не был идиотом. Этих слов хватило, чтобы картинка приобрела четкий контур, а пасьянс, мутно водивший цыгана вокруг да около, превратился в однозначное предзнаменование скорой смерти. Увы, убедить в реальности этой опасности Эрнест смог разве что Андрея, который в силу возраста и бунтарства легко поддавался на манипуляции зрелого мужчины. Хоть в этот раз глухая влюбленность парня сыграла Эрнесту на руку.       Винсенте и Александр его слова проигнорировали, отмахнулись, словно он назойливо требовал наличность за сомнительную возможность почитать судьбу по линиям на руке.       В итоге, за секунду до взрыва, Эрнест сбил Семочкина с ног и прижал его к земле, чувствуя, как жар опаляет волосы на затылке. В голове звенело, не хотелось поворачивать голову, чтобы увидеть, как бывшие, пусть и не самые любимые коллеги по преступному цеху, испускают последний вздох. Андрей молчал и, будто на секунду растеряв весь свой гонор, уткнулся лбом в плечо бывшему «старшему брату», говоря тем самым немое спасибо. Глядя в испуганные глаза грозы района, Барон думал о том, что двадцать пять — это не возраст, что как был этот гадже мальчишкой, так и стался.       Они выжили и, путем титанических усилий, ему даже удалось заключить некое подобие перемирия с Железновым, у которого уже тогда намечались проблемы с бывшей женой. По крайней мере клятва того, что он не под каким предлогом не примкнет к «Железным каблукам», сыграла свою роль. К тому же, как бы ни была хороша и умна прелестная Нателла Наумовна Стрельникова, но за ней вился темный шлейф не самых добрых мыслей. А уж обид эта женщина не прощала.       Естественно, Андрей не отличался особо покладистым характером, будь его воля, и он бы встревал в каждый замес, который только происходил в Городе, а потому и присматривал за ним цыган одним глазком. Или двумя, когда главный гопник района начинал чудить. А уж когда над Городом лопнула защита, так тщательно выстраиваемая Игорем, что отгоняла Смерть подальше, то Алюминиевые в полном составе были насильно согнаны табор, под защиту трав Мамы и благовоний Эрнеста.       Он не хотел, чтобы те закончили как Полоумов или Натка, которые давно уже растворились за туманным берегом.       Вот и сейчас мужчина сидел на мягких подушках, поглаживая по короткостриженой голове задремавшего от тяжелого сладко-горького духа Андрея. Карты, веером раскинутые по шали, хитро улыбались и лгали в глаза. Он знали, какой неравный бой вдет сердце с разумом, но отказывались помогать.       Внезапно порыв ветра распахнул тяжелый полог, путаясь в темных с проседью волосах, раскидывая засаленную колоду, и заставляя монетки громко зазвенеть. Ветер пах полынью и цветами.       Ветер пах шипром и скипидаром.       Порыв ухнул сильнее, бросая к ногам цыгана бубнового короля и червонного вальта, рядом с которым примостились червонный туз и девятка бубей.       Эрнест невольно улыбнулся, чувствуя облегчение за своего друга, да и карты ему больше врать не будут.

***

      Кеша стоял у окна, чувствуя, как его затапливает волна неконтролируемой тоски. Особа ушла, оставив в его сердце зияющую дыру, и как теперь избавиться от стойкого отвращения к себе Иннокентий не знал. К тому же, на подоконнике лежали справочники по медицине, которые он, увы, без спроса взял из архива НИИ. Спинальники требовали особого ухода, а у него явно было слишком мало знаний в физиологии.       Мужчина обхватил голову руками, понимая, что к воспоминаниям об Особе присоседились и мысли о том, как он… как он… «Покалечил человека. Говори уже своими словами», — голос в голове мрачно хмыкнул. — «Зато не насмерть. Или это Игорешке спасибо сказать надо, непонятно».       Инженер тряхнул головой, стараясь заглушить худшую часть себя. Он был слишком умен, чтобы отрицать у себя мощнейшие психические отклонения. Его личность не была сбалансированной. Она, под действием стрессовых ситуаций, расщепилась на две составляющие, что превратило жизнь ученого в кошмар. Либо он слабое, бесхребетное чмо, либо жестокое, умное и неуемное чудовище.       Человек и монстр.       Кеша и Инженер.       Однако он все же мог контролировать свое альтер-эго в пределах разумного. Если бы не холодная голова его оппонента, ученый бы давно пустил себе пулю в лоб, думая о том, что он стал убийцей. Павда, когда он увидел Железного в коляске, то особо оптимизма ему это не придало. Тут свою партию в безумном оркестре взяла Вина. Она вопила так, что в какой-то, особо дождливый вечер, Иннокентий Совушкин обнаружил себя на пороге дома Романа, и его сын, Гриша, отложив вечный телефон, держал незваного гостя на мушке. Мысль о том, что он стишком про «Тараканище» больше не отделается не покидала бедовую голову химика. — У вашего папы пап…памп…параплегия, — Кеша и сам не понял, вопрос это был или утверждение. — Что? — даже за темными очками было видно, как расширились от удивления глаза парня. — У вас, в смысле не вас, а у Романа, спинной мозг поврежден на уровне окончания шейных позвонков, в результате чего сигналы движения и осязания не поступают в мышцы. Паралич нижней части тела, — ученый теребил старую кожаную перчатку в руках, не зная, куда себя деть. — Я, эм, тут… у меня тут… — Что происходит? — вкрадчивый голос главы ОПГ пробирал до мурашек. — Ты разве не знаешь, отец, как говорят американцы? Кто в берлогу к медведю нос сунет… тот… перевариваться, в общем, долго будет.       Страх сковывал конечности дрожью, но и по-другому старший сотрудник НИИ не мог. — Я не, не это самое, помогать я пришел! — набравшись храбрости, он просто вошел под свод логова бандитов, да там и остался.       Кеша и упомнить не мог, сколько раз Роман порывался его пристрелить, особенно когда дело касалось физиологических потребностей: если ты не чувствуешь мочевой пузырь и кишечник, то и контролировать опорожнение, без долгих тренировок, не можешь, не можешь повернуться, не чувствуешь кожу и начинающиеся пролежни. Эта беспомощность выводила Железного из себя, равно как и заикающийся, краснеющий и бледнеющий инженер.       Хотя Гриша, пусть и не простивший несуразного ученого до конца, прислушивался к его советам и с упорством барана отбирал у отца пистолет, делал массаж и всячески помогал, пока кудрявое недоразумение творило в НИИ свои вакцинки.       Со временем их отношения становились теплее. По крайней мере, Совушкин поймал себя на том, что наслаждается голосом Романа и их вечерними беседами чуть сильнее, чем то позволяла партия. — Снова грустишь? — скрип колес по паркету заставил ученого повернуться. — Эта твоя, Ирина, не стоит того, чтобы убиваться. — Я люблю ее… и она…любила, — комок подкатил к горлу, но Кеша сдержался. Негоже плакать перед бандитниками. — Любишь? За что? — Она как лебедушка белая, нежная, а улыбка у нее какая, что месяц ясный, и глаза, как раствор фторида, воды и аминометилализариндиуксусной кислоты. Она у меня такая вся… — Разве же за это любят? — Железнов устало потер глаза под очками. — Ну. Не только, — инженер обиженно поджал губы. — Да и что вы такое говорит? Вы вот по своей Нателле тоже грустили и ничего. А она тоже красивая… была.       Кеша ляпнул, а потом понял, что именно и кому он сказал. Хотя, в отличие от привычной реакции с потрясанием оружием, Роман вдруг тяжело вздохнул и снял перчатки. На бледной коже виднелись многочисленные шрамы. Даже непрофессиональным взглядом было видно, что травмы были более чем серьезные. В голове промелькнула мысль о том, что, возможно, именно из-за этого у Железного проблемы с координацией движений и мелкой моторикой. — Натка провинилась. Не скажу как и где, но она тогда уже носила под сердцем моего ребенка. Я принял наказание за нее. Она потом сама мне раны зашивала, сама выхаживала, потому что не могла по-другому. И за это я любил ее сильнее всего и, даже когда она ушла, хлопнув дверью, я не переставал любить и помогать. Любят, отец, не за что-то, а вопреки, — глаз мужчины видно не было, но Кеша знал, что у того они черные как смоль, что не понять, где кончается зрачок и начинается радужка, и сейчас они блестят чуть сильнее от непролитых слез.       Порыв ветра распахнул форточку и резким вихрем смахнул с коленей лидера Железных Рукавов кожаные перчатки. Инженер кинулся поднимать и, внезапно запутавшись в ногах, рухнул на пол, уткнувшись носом в ворс ковра. — Ты живой, отец? — перед глазами появилась бледная, узкая ладонь, исполосованная швами. — Да я нормально, что уж там, — покраснев, он принял помощь, поднимаясь на ноги. Рука была теплой, сильной и приятной. «Вопреки», — дрогнуло неугомонное сердце и застучало с новой силой.

***

      Журналист переминался с ноги на ногу на пороге «Канарейки». Промозглый воздух так и норовил пробраться под кожаную куртку и тонкий пуловер с высоким воротом, но Юрий отказывался сдаваться, а только сильнее сжимал в руках микрофон.       Днем в его кабинете появилась записка, написанная крайне изящным почерком с милыми завитушками на буквах у и а. «Жду вас вечером у «Канарейки». В семь» — гласило письмо, бумага которого насквозь пропахла дорогими духами и виски. С одной стороны, Грачев знал, что такой запах шлейфом тянулся за ненавистным ему Ричардом Сапоговым, но с другой, он искренне надеялся, что эту записку написала его прекрасная Татьяночка.       Хотя, скреблось у него внутри гадкое, склизкое чувство, что все это просто несмешная шутка, дурной розыгрыш. Правда, они давно уже были не в школе, а Сапогов, при всей его мерзкой продажности, и тем более Таня не были похожи на хулиганов с одной извилиной на четверых.       Ох, о Сапогове думать не хотелось от слова совсем, но этот рекламный червяк упорно не желал покидать голову ведущего «Загадок Дыры». Тот был ухожен, богат, красив, притягателен, в общем собрал все те качества, которыми так мечтал обладать сам Грачев, но увы, они были столь же разными, как Солнце и Луна. А разве холодный кусок камня, избитый с одной стороны метеоритным дождем может сравниться с пышущей энергией земного светила? Нет… От того ненависть к расфуфыренному директору девятого канала у Юрия только крепла.       Иногда ему казалось, что он действительно способен убить Ричарда, лишь бы не чувствовать себя настолько ущербным. — Как прекрасно, что вы пришли, darling, — голос раздавшийся за спиной прошел по позвоночнику электрическим импульсом, сжигая на своем пути все надежды и чаяния.       Развернувшись на каблуках, Юрий впился недовольным взглядом в сияющее лицо Ричарда. Ветер трепал полы дорогого кремового пальто, раскачивал идеально уложенные пряди волос и так и норовил кинуть в роскошную шевелюру совсем не фешенебельные желтые листья, сорванные с деревьев. — Это вы?! Что вам нужно от меня! — журналист сильнее вцепился в микрофон, будто тот мог защитить его от чудовища в лице начальника. — Ну что вы так напрягаетесь? — мужчина поправил очки, глядя на то, как Юрий нервно отзеркалил его жест. — I just wanted to talk. Я думаю, что нам нужно зарыть ах войны. — Нет! — телевизионщик отпрыгнул назад, — Я помню как вы мне тогда, прошлый раз такое вот предлагали! А потом вы меня обманули! Так что теперь вы меня не проведете! Я вас как облупленного раскусил! — Я думаю… — Сапогов сделал шаг вперед, но Юрий шарахнулся в сторону и на этот раз он оступился и, чуть было не скатился по ступенькам. Как вдруг его подхватили на удивление сильные руки начальника. — Нам стоит уладить наши disagreements не на улице, а в этом фешенебельном заведении. За бокалом лучшего напитка человечества. Все за мой счет.       Ветер дунул сильнее, пробирая до костей несчастного журналиста, который метался между гордостью, халявой и чем-то еще, что неумолимо растекалось в его душе, когда рядом появлялась эта золоченая марионетка. В конечном итоге, в тепло ему хотелось попасть больше, чем плестись домой. — Ну, за ваш счет я не ручаюсь, но пау бокальчиков я бы конечно бы облагородил.       Или графинчиков.

***

      Всеволод ужасно устал. Он провел на студии звукозаписи почти шесть часов и за это время его замучили так, что он не только петь, но и дышать мог через раз. Хотелось домой, пусть домом он называл одинокую, необжитую и слишком большую для него трехкомнатную сталинку. По крайней мере, там был душ и горячая вода. Ему, выросшему в детском доме, и этого хватало.       Выйдя на улицу, Старозубов с каким-то затаенным ужасом увидел, что его новенькая волга стоит на стоянке с разбитым стеклом и спущенными шинами. Захотелось взвыть волком от осознания того, что он а) будет добираться домой своим ходом, и б) придется вести долгие разговоры с милицией. Но все, на что Сева был сейчас способен — сесть на ступеньки и расплакаться.       Внезапно, на стоянку залетел знакомый белоснежный жигуленок, из которого выскочила парочка рокеров. — Ну Шершень, ну ты блин хлебушек блин вчерашний, мы опять из-за тебя опаздываем, — несмотря на гневный тон и раздраженное жестикулирование, высокий плечистый блондин почти нежно поддерживал под локоть щуплого барабанщика. — Эй, бедолага, — стекло на передней двери опустилось и в окне появилось улыбчивое лицо водителя, — ехать, как грится, надо? Не помня себя от счастья, продрогший Всеволод упал на заднее сидение и прикрыл глаза. Ему ничего не нужно было говорить, потому что водитель, имени которого он так и не запомнил, мог вести пространные монологи обо всем на свете и ему не нужен был собеседник. Он только уточнил адрес и завел мотор своего верного росинанта. — Хорошие мальчишки, — улыбка таксиста стала еще шире. — Ругаются только порой. Но тут уж, как грится, была б водица, да и шмель заколосится. Такая любовь и ругань выдерживает и невзгоды. — Любовь? — певец приоткрыл один глаз и поморщился. — Они же оба мужчины? — И что ж? — улыбка водителя чуть померкла. — Любовь она дама ветреная, ей наши правила безразличны. Коль зародилась, так ее лелеять надо. А к мужчине ли, или к женщине — дело десятое. — А вы… — начал было Всеволод, но быстро закрыл рот. Негоже было такое спрашивать у едва знакомого человека.       Вообще, Старозубов привык слышать совершенно иное. Отношения между мужчинами были вещью табуированной, мужчин, в основном играющих «пассивную» роль, сажали в тюрьму, разговоров об этом либо избегали в обществе, либо выставляли таких людей в максимально дурном свете. «Голубой» — ничто иное, как ругательство, бывшее в ходу и детдомовского молодняка, а потому и у Всеволода сложилось крайне негативное отношение к мужчинам, предпочитающим общество друг друга. А потому столь спокойный тон водителя, который говорил о том, что те два музыканта являются парой, был для певца в новинку. — Мне вот тоже кое-кто нравился, — еще больше шокировал Старозубова таксист. — Интересный он был. Давно не видел его. — А вы не боитесь, — Сева пожевал губу, — что я за такие разговоры донести могу кому надо? — Нет, — сверкнули в свете фар яркие, зеленые глаза собеседника. — Я не верю, что человек, у которого такой голос может вот так просто, ни за что испортить жизнь другому. — Как это ни за что? — Ну вот подумай, если я гей, то что лично для тебя плохого? Я не насильник, не бандит, к тебе приставать не буду. А так, да мы вам только лучше делаем. Больше девушек вам достанется. Так что, ты не серчай уж, а я не верю в то, что ты доносить побежишь.       Старозубов притих, глядя на то. Как проносятся в окне фонари и серые панельки. Он слишком устал, чтобы продолжать тему, поднятую таксистом (как же его черт возьми зовут?). А ведь тот был прав. Он ничего лично Севе плохого не сделал, да и никому не сделал, разве что себе. Жить в вечном страхе… Сева бы так не смог. — А у меня машину хулиганы испортили, — чтобы разогнать тишину сказал певец. — А что ж ты сразу не сказал? Сейчас сделаем в лучшем виде, — таксист поправил фуражку и, к удивлению Старозубова, достал из бардачка телефон, набирая полковника Жилина. Однако, дозвонится не получилось, потому что сильный порыв ветра швырнул на лобовое стекло оторванный с остановки плакат, из-за чего жигули резко вывернули в сторону и заглохли на обочине. — Ох беда, — таксист присвистнул и почесал затылок. — Тут работы предстоит… Ого-го. За час-два только управлюсь. Жалко, что тебя так и не довез до дому. — Не страшно, — певец кивнул в сторону шестиэтажки, — я тут живу. Сколько с меня? — Да нисколько. Для такой знаменитости не жалко. Да и вы частенько раньше со мной ездили, пока сами на колеса не встали, — он шутливо козырнул и полез в багажник, бормоча что-то вроде «сом не сестрица, пень не рукавица».       Уже перейдя через дорогу и кутаясь в тонкое пальто, Всеволод остановился. Он чувствовал себя растерянным и, почему-то, виноватым перед водителем, который так искренне хотел ему помочь. Развернувшись на каблуках, он рванул назад. — А знаете что, — из-под белой машины торчала только нижняя половина тела, так что Всеволоду пришлось разговаривать с тем, что есть, — Вы, как закончите, заходите ко мне на чай. Третий подъезд, пятый этаж, квартира с синей обивкой. Она одна такая на площадке. Я буду ждать. Не смейте отказываться.       Судя по одобрительному бурчанию, таксист и не думал отказываться. — И, кстати, — Сева нервно потер шею. — Как вас зовут? — Федор, — донеслось и под машины. — Для друзей — Федя.