Черная вода

— Ты что думаешь? Я тебя не найду? С лисами он в какой-то норе валяется. Ты зачем лису напоил своим скипидаром? Я тебе говорю, у меня рейд сегодня! Всех, кто не оплатил свет, всех буду сажать в тюрьму. Навсегда. Ты зачем свои счетчики съел, балда?       Жилин прикрыл глаза, вспоминая тот летний день. Игорь, балда, напился до такого состояния, что почти ничего не отражал: то ластился под ладони, то норовил сбежать. Тогда полковник не понимал что происходит, списывал все на то, что Катамаранов просто алкоголик и словил в своем лесу белочку. Ежики и пара выдр шли в придачу.       На самом деле Игоря разрывали собственные чувства. Стоило Жилину вернуться в Город, как для бывшей мавки все полетело в тартарары. Притворяться, что твоя жизнь тебя полностью устраивает можно только тогда, когда держишь любовь на расстоянии. Не видишь лица, не слышишь голоса, не можешь коснуться даже мимолетно, ненароком, пачкая китель мазутом. Можно было плестись нехотя домой, улыбаться через силу, или, что в его случае даже лучше, не улыбаться вовсе, можно было целовать губы, не чувствуя ни грамма радости или сожаления, трахаться, получая низменное удовольствие, да стараясь сделать все, чтобы Зина потом крепко уснула и до утра спокойно заливать горькую, слушая пение труб в подвале.       Можно было потерпеть, когда мечта где-то за сотней световых лет от твоей орбиты. — Ты не любишь меня! — кричала Кашина, впервые за всю свою жизнь, повысив на кого-то голос. — Скажи хоть что-то! Ругайся, швыряй посуду! Пожалуйста!       Рядом стоял недоумевающий Лешка, приглашенный накануне в гости, которого девушка поцеловала на глазах у своего гражданского мужа. Она не была полной дурой. Просто была по уши влюблена.       Игорь со школьной скамьи был необыкновенным: сильным, твердым, работящим, интересным, пусть и вечно пьяным и... никогда не принадлежал ей. Девушка удивилась и обрадовалась, когда пару лет назад тот пришел к ней с букетиком душистых полевых ромашек, незнамо как добытых посреди зимы, но теперь, ее терпению пришел конец.       Сережа Жилин, свалившийся на голову Города два месяца назад, доломал и без того сломанный механизм в душе ее мужчины. Зина увидела, как Игорь смеется. Смеется над глупой фразой странного, будто пришибленного, милиционера, который вторил ему своим раздражающим, ухающим смехом. И улыбка эта даже близко не походила на привычный Катамарановский оскал.       В тот день вся логика и холодный расчет сотрудницы НИИ унеслись в закат, оставляя лишь горечь и импульсивность. Она никогда не думала, что фундамент ее «стабильной жизни» может быть столь же хрупким, как у воздушного замка. Не думала, что нежность в глазах Игоря может принести такую нестерпимую боль, потому что направлена она была не на нее. Тут еще и Лешка под рукой оказался. — Пожалуйста, — плакала она, упав на колени. — Скажи, что любишь меня.       Глаза возлюбленного, как раскаленное золото: яркие, полыхающие искрами и обжигающе недоступные. — Ты, — приговор сорвался с кончика языка, — не заслуживаешь лжи.       Это был конец. Окончательный и бесповоротный. Игорь не взял ничего, кроме упитанного рыжего кота и, засыпая на ворохе тряпья в подвале, он чувствовал себя чуть более свободным. Хоть и приходилось постоянно одергивать себя, бить по рукам, что сами тянулись к жесткой ткани милицейской формы, стараться не тешить себя надеждой, кутаясь в колючий плед на жестких нарах. Для Сергея он не особенный, такой же, как и все остальные нарушители спокойствия.       Просто Сережа добрый. И чуть-чуть ленивый.       Вот и проснувшись в норе, чувствуя на плечах горячие, широкие ладони, Игорь испугался, рванул прочь, чтобы не разрыдаться на глазах у полковника.       Мужчины не плачут. — Игорь, ты чего? Мы ж с тобой в школе вместе, а ты такие делаешь гадости! — напоминание это резануло стилетом по сердцу, заставив Игоря дернуться чуть сильнее в крепкой хватке стража порядка. — Ладно, постой, подожди, я щас шнурочек завяжу и тебя на лет пятнадцать. А то и все двенадцать точно посажу.       Машина задела его по касательной, не позволив даже испугаться. Жилин смотрел на самого себя, отчитывающего сначала Бога, а потом и Яшку, и поражался собственной глупости. Вот так, как бы между прочим, почти одни словом, он признавался в том, что так упорно пытался скрыть от всего мира. — Будешь ты у меня сидеть в тюрьме. Лет десять будешь, пятнадцать, семнадцать! Вот посмотрим! Будешь сидеть… но потом. Потому что у меня дела вон. Игорь! Ну, ты куда? Во… пойду ловить бешенного своего.       Мой бешенный. Только мой.       День клонился к закату, разливаясь душистой истомой, а в поле, по пояс в золоте ржи, стоял мужчина, повернутый к Сергею вполоборота. Глаз не было видно из-за сползшей строительной каски, зато широкую, открытую и слегка хищную улыбку она не могла скрыть. Игорь улыбался, переминаясь с ноги на ногу, будто бы готов был сорваться с места и рвануть вперед, по некошеному полю, в сторону темной кромки леса, виднеющейся далеко на горизонте… но притормозил.       Ждал кого-то, кто все время пытался за ним поспеть.       Жилин покачал головой и рванул вперед, пытаясь догнать строителя, будто бы только он и мог унять его жажду и боль.

***

      Ночь трепала волосы ледяным, почти осенним, ветром, заглушая стуком сердец музыку, льющуюся из кузова скорой. — Не поеду!       Потому что в больнице Города лежит Стрельникова.       Потому что битва со временем уже проиграна.       Потому что бежать надо совершенно в другую сторону, а Федор, сдернутый с рейса невиданной силой, уже вжимает педаль в пол, чтобы добраться до объездной дороги до Города.       Роза и Шершень отложили инструменты, глядя на то, как несгибаемым «дядя» Игорь падает на грязную, размытую дождями дорогу и воет диким зверем, провожая взглядом мерседес Романа в котором, две секунды назад последний раз вздохнул полковник Сергей Олегович Жилин.       Они видели Бога. Видели дьявола. Но зрелище того, как земля вздрогнула, вздыбилась, под ногами Игоря, как лесные птицы вспорхнули вверх, разбуженные невероятной силой, что бурлила вокруг худого человека в грязной телогрейке, вызывало страх на каких-то очень примитивных уровнях. Сверкнула в темноте белозубая безумная улыбка и все прекратилось, оставляя двух музыкантов в одиночестве.       А меж тем Жилин тревожно озирался по сторонам, наблюдая за тем, как Бог небрежно отряхивает пыль с его кителя: — Ты это, на лодочке до разворота доедешь спокойно. Вода сегодня тихая, ирод ее давно не баламутил, так что все мавки да утопцы спят сегодня. Потом, за поворотом туман будет, так вот там осторожнее. Никого не слушай, ни с кем не разговаривай, смотри только вперед. Твое время пришло. Мать ждет тебя. Вопросы есть? — Вы реальные? — полковник был дезориентирован и расстроен, чтобы придумать вопрос поинтереснее. К тому же, сейчас он сожалел о том, что Игоря нет рядом. Что он даже попрощаться с ним не смог. — Реальнее некуда. Правда, большая часть того, что описано в вашей Библии — чушь и враки, — Господь тряхнул густой седой шевелюрой. — Иди, Страж. Ты сильный, так что ничего не бойся. И это, прости еще раз за то, что сбил тебя в поле.       Жилин поджал губы, смотря, как его двойник бредет к лодке. Что-то было не так. В воздухе весело такое напряжение, что его можно было потрогать. А чувства Игоря доходили до него как-то слабо. До странности слабо.       Внезапно, из леса, окружающего полянку, где обычно рыбачили инфернальные структуры, повалил туман, белый, словно парное молоко. К безумному удивлению милиционера, в глазах Господа мелькнул неподдельный страх. Он неосознанно спрятал за спину икающего от ужаса Дьявола и самого Жилина. Трава обращалась в прах, стоило только клубам тумана коснуться ее, земля трескалась, заполняя трещины болотной жижей, сквозь плотный воздух пробивалась мелодия.       Крайне знакомая Жилину мелодия. А куда шагнуть, Бог покажет путь, Бог для нас всегда бесплотный вождь, Нас бросает в дрожь, вдруг начался дождь, Нас добьёт конкретный сильный дождь. И месяц провоцирует нас на обман, И испарение земли бьёт, как дурман, И каждый пень нам как капкан, И хлещет кровь из наших ран, И не пройти нам этот путь через туман.       Силуэт вынырнул на поляну, принося за собой крещендо от Юры Хоя. Жилин не верил своим глазам: Игорь был похож на бешеного пса, улыбаясь так, что в волосах у милиционера появилась первая седая прядка, изо рта и глаз у Катамаранова сочилась черная, густая как нефть жидкость, которая капала на землю, выжигая все живое, а на пальцах виднелись разорвавшие плоть стальные когти. Тонкая фигура казалась изломанной и неправильной. — Что тебе нужно, нефырь? — Бог неприязненно смотрел на бывшую мавку, которой даровали силу безграничного созидания и способность уничтожить все живое. — Отдай. Его отдай, — утопленник указал на Жилина. — Не положено. Его время пришло. Ты сам знаешь. У Журналиста и Якова время было, а тут… — Отдай ментяру, — Игорь весь подобрался, словно пантера перед прыжком. — Убью за него! — Она не простит тебе этого, — в руке у Бога сверкнул меч. — Смерть и так позволила тебе слишком много. — Заберет другого. Серегу не отдам, — за какое-то мгновение он очутился за спиной у Сатаны, вцепляясь когтями в глотку нечистому. — Заберешь Серегу, я заберу у тебя мелкого. Баш на баш. — Ты чудовище, — Господь выпустил клинок, не спуская глаз с хрипящего Дьявола. — Игорь, не надо! — Жилин шагнул вперед, вытягивая вперед руки. — Тут ведь совсем никого нельзя убивать! Ты не убийца, голубчик мой родной. Отпусти его.       Сердце Катамаранова пропустило удар. Пальцы медленно разжались, и черт рухнул на землю, цепляясь за окровавленную шею. Он почти не видел, но слышал голос Сергея, чувствовал родной запах Шипра и ту самую, едва уловимую нотку, что была уникальна для каждого человека. — Серега… Серега… Нашел. Успел. Прости Мама. — Успел, — оба голоса из прошлого и из будущего слились вместе, и два Стража, синхронно сделали шаг вперед, — Мой Игорь. Мой Игорь не убийца. Ты ведь хороший.       Но коснуться Катамаранова им не дал столп зеленого света, в котором земля превратилась в зыбучую воронку, утягивая Сергея вниз, к Земле, к дому Гвидона. Где-то наверху зычный бас Господа восклицал: «Ты знал, охальник! Знал об этом, лихо болотное!»

***

      Жилин упал на колени, не замечая, как ускоряется время вокруг. Его рвало желчью, а из глаз текли слезы. Сердце колотилось где-то в глотке, а по спине скользили капли холодного пота. Осознать то, что безумная любовь толкнула Катамаранова пойти против собственной Матери, которая могла дуновением ветра стереть с лица земли зарвавшегося ребенка, было непросто сложно. Не-воз-мож-но. — Где же ты, — крик Сергея потонул в шуме временной петли. — Где ты, Игорь? Он стоял в лесу. За спиной дремал Город, а вот лесная чаща была не спокойна, полнясь голосами встревоженной живности. Даже мертвое болото утратило могильную тишину: из воды вырывались пузыри, лопаясь с тихим плеском, ветер трепал кустарники, свистел меж поросших мхом кочек. — Игорь! — Сергей брел наугад. Он перестал ощущать присутствие утопленника, будто тот исчез с лица земли и это милиционера пугало до безумия. Гораздо сильнее голоса Нателлы Наумовны, что бился о кости черепа гулким эхом:       Жилин предал меня и должен умереть.       Я заставлю его страдать. Я превращу его жизнь в Ад.       Не удастся оборвать его жизнь, так я и с душой разобраться могу.       Понимание того, что эта страшная, упорная и талантливая женщина ополчилась на него было лишь вишенкой на торте того страшного озарения, что расцветало в его душе алым бутоном.       Тела Стрельниковой и всех её девочек были обнаружены в лесу, на кромке радиоактивных болот ровно в час дня гражданином Смирновым Н.В., работающим штатным журналистом на шестом канале…       Тела.       На кромке болот.       Мужчина бежал вперед, не заметив, как на нем, вместо треников и футболки, в которых он нырнул в злополучную полынью, появился привычный милицейский костюм и фуражка с начищенной до блеска кокардой. Милиционер видел автомобиль, что пронесся впереди, и сердце его зашлось в рваном ритме. Нателла Наумовна на всех парах неслась навстречу со смертью.       Жилин так боялся не успеть. Ноги гудели, а в голове было девственно пусто. Небо загудело грозой, тучи заволокли солнце за считанные минуты, а первые капли дождя уже застучали о звезды на погонах.       Он же видел впереди силуэты людей, но все еще не мог ничего услышать. Женщины стояли на месте, а потом бросились в рассыпную, явно увидев что-то промеж деревьев. Их тела рухнули в рогоз, как подкошенные, а крики агонии утонули в раскатах грома. А посреди хаоса стоял Игорь, утративший свой человечески облик: глаза горели раскаленными углями, тело было покрыто плотным панцирем из острых чешуек, ноги и руки выгибались под неестественными углами, а острые когти рыли землю.       Он убил президента и ее свиту одним взглядом. Он защитил своего "ментяру", остальное его не волновало.       Сережа все-таки не успел. Он старался не смотреть на покореженные трупы, как вдруг увидел подъезжающий к месту преступления милицейский бобик, из которого вышел он сам. — Игорь, — у него из прошлого на лице застыл шок и неверие. — Что ты наделал? Как ты мог?       Пока Сергей распекал своего непутевого друга на чем свет стоит, умудрившись даже повысить на него голос, Катамаранов попятился, закрывая лицо передними конечностями, будто стыдился себя.       И Жилина осенило.       Точно. Игорь стыдился себя. Игорь вбил себе в голову, что если он что-то сделает не так, то в глазах своего любимого превратится навечно в чудовище. Он был уверен, что не достоин прощения. — Забудь, — хриплый возглас застал Жилина врасплох. Игорь опустил голову и закрыл глаза. Во всей его позе читалась настоящая мука. — Забудь.       Воздух всколыхнулся, и его двойник упал в траву, как подкошенный, а потом невидимая сила подняла его, отправляя обратно в участок. Так же, как когда-то Катамаранов добавил себя в жизнь города, так и сейчас Игорь вырезал себя напрочь и канвы бытия. Не было его никогда. И благо, что нестабильный рассудок утопленника оставил-таки некоторые косвенные улики его пребывание иначе...       Жилину стало больно от того, что он мог никогда ничего не узнать, не понять и не вспомнить. Пора было что-то менять. — ИГОРЬ!       Существо дернулось и заозиралось по сторонам. — Игореша, — Жилин рванул вперед, обнимая ломанную, угловатую фигуру, прижимаясь ближе и теснее. Плевать было на боль, на когти, впившиеся в плоть, когда мавка пыталась вырваться из объятий милиционера. — Я столько искал тебя, голубчик. Я не злюсь. Не могу злиться. Я люблю тебя, Игорь.       Глаза строителя удивленно распахнулись, и мыльный пузырь воспоминаний лопнул, заливаясь в легкие стылой болотной водой. Жилин барахтался в воде, чувствуя, как тело сводит судорогой от боли, а в голове плывет туман от удушья. Свет, что пробивался через толщу мутной воды, казался до невозможности далеким. Какая глупость, умереть вот так, когда он, наконец, все понял, когда мог, наконец, что-то поменять. Но руки уже не слушались его, а легкие горели огнем и глаза неумолимо закрывались.       Когда нечто дернуло его вверх, и с небывалой силой потянуло к поверхности, милиционер ощутил небывалое дежа-вю. Ребенком он уже переживал нечто подобное. Хрупкий утопленник вытащил его на берег, укладывая на зелень весенней травы, что выросла посреди поздней осени. — Сереха… Ты живой? — руки Катамаранова дрожали и, впервые, виной тому был вовсе не скипидар.       Жилин попытался было что-то ответить, успокоить своего непутевого возлюбленного, но вместо этого, он только перекатился на четвереньки, выталкивая из организма лишнюю воду. Когда спазм прошел, он поднял взгляд на Игоря. Тот сидел рядом, мокрый, похожий на воробья, и явно не знал, куда деть руки. И куда только делась вся самоуверенность и лихая бравада?       Наверное, туда же, куда ушли и все его страхи, нормы приличия, которые родители вбивали Сереже с детства и мысли о том, что ему что-то там по должности не положено. Были только они: Игорь Натальевич Катамаранов и Сергей Олегович Жилин. Они, наконец, услышали друг друга. Больше скрывать было нечего да и незачем. — Я…эм… ты прости меня, мент. Я тебя… — Знаю, — полковник дернулся вперед, вцепляясь в худые, бледные плечи собеседника. — И, надеюсь, я об этом больше никогда не забуду.