Молочные реки

Вход в комнату блокировали напольная вешалка, небрежно лежащая на полу, и большая тумба, поэтому сразу попасть внутрь не представлялось Джэхёну возможным. Не слышно ни единого звука, словно всё живое, что обитало здесь, давно исчезло: главным жителем осталась умиротворённость. Подобная атмосфера, конечно, рождала в сердце страх. Джэхёну вчера пообещали – он поверил и дал целую ночь на раздумья, ненужные слёзы и осознание происходящего. Где-то глубоко в голове остались осколки жалости и сострадания ко всему тому, что произошло с Донёном, однако, к сожалению, им там и суждено навсегда остаться. Небольшой, но сильный толчок, и Джэхён уже способен пролезть в комнату без вреда для собственного тела. Аккуратно, стараясь ничего не задеть и не издать лишнего звука, он вошёл внутрь и осмотрелся. Последний раз, когда он здесь был, ему пришлось убрать весь мусор: фантики, неудачные карты и планы, а также пустые упаковки из-под лекарств. Комната выглядела так, словно после того раза больше не прибирались, лишь стряхивали пыль с рабочего стола (на нём видны жирные пятна от пальцев) и небрежно мыли пол (широкие полосы разводов сразу попадались на глаза). В комнате пахло потом. Донён не любил проветривать её: постоянно жаловался на холод. Джэхёну заснуть в таких условиях показалось слишком тяжёлой задачей, однако Донён был непривередлив к чистоте и ужасно вымотан как физически, так и эмоционально, поэтому даже не обращал на запахи внимания и жил в духоте уже которую неделю. На полу осталось какое-то пятно, издали напоминающее кровь. Проверять Джэхён не стал – закрыл его футболкой, упавшей с вешалки, и прошёл дальше. Там, в глубине, на кровати неподвижно лежало тело, что издали не видно, поднималась ли грудь. Донёна не разбудил ни скрип двери, ни тихая ругань Джэхёна на откровенный бардак – ничего. Словно нечто сверхъестественное как можно дольше держало его в глубоком сне, чтобы защитить от лишних вопросов, насилия, ультиматумов. Однако, подойдя поближе, Джэхён встретился с открытыми глазами, направленными строго в потолок, но даже в таком состоянии Донён походил на восковую фигуру, что искусно отлили и оставили ждать своего звёздного часа в музее. Он не моргал, не двигал пальцами, и казалось, что специально задерживал дыхание. Он смотрел вперёд, но боковым зрением явно заметил, как к его животу протягивал руки Джэхён. Не двинулся, но громко, театрально вздохнул, показал, что в сознании. – Проснулся? – А ты думал, я спал? Донён наконец-то зашевелился, убрал чужую ладонь со своего тела и перевёл взгляд на Джэхёна. По одному выражению лица трудно сказать, какое решение он принял: туманное, спокойное, на лбу ни морщинки. Нельзя прочитать ни эмоцию – только догадываться, что творилось в голове всю ту душную, одинокую ночь. Одно известно точно – Донён никуда не уйдёт, поэтому на выбор у него два варианта: продолжать бороться, пытаться достучаться до Джэхёна, его сердца, его разума, или превратиться в тряпичную куклу, способную лишь слоняться от школы к школе и всегда возвращаться домой с ничем. Какой из этих вариантов правильный? Смотря с какой стороны смотреть. Донён больше ничего не сказал, но ждал, когда Джэхён что-то ему предъявит. Он понимал, что ему в первую очередь был важен ответ, полученный из длительных рассуждений бессонной ночи. Ведь в дальнейшем он обязательно будет опираться на выбранный маршрут и действовать в зависимости от того, как на него будет реагировать Донён. К счастью, успокаивать его не надо было. Состояние старшего можно описать несколькими словами: «умиротворённое», «покорное», «задумчивое». Он то открывал, то закрывал рот, как рыба, словно пытался аккуратно подобрать слова и при этом поторопиться, ведь Джэхён не любитель вечного ожидания. – Хён, – тяжёлый, утомлённый вздох, – ты всё-таки пришёл к чему-нибудь? Не хочешь избавиться от всяких там недомолвок, показать наконец-то своё старшинство? Или вчерашний концерт был твоей минутной прихотью, а теперь, когда огонь потух, хочешь взять слова назад? Перед Джэхёном сидела кукла, голова которой исколота тысячами иголок и наполнена внутри канекалоном, а акриловые глаза отражали солнечный свет. Иначе эту неестественную медлительность не объяснить. Если бы рядом были люди, им показалось бы, что сумасшедший разговаривает с игрушкой. Или с кем-то третьим, не доступным чужому глазу, Богом или тульпой. – Я… пытаюсь собрать слова в одно предложение? – Что в итоге ты решил? – Не знаю. Единственное, к чему я точно и уверенно пришёл, это вопрос: «Что за иллюзию выбора я создал и зачем сам с ней играю?» Будто я тебя не знаю, будто действительно верю, что ты изменишься, подумаешь обо мне. Только мы уже взрослые и не меняемся по первому желанию. Как бы мне ни хотелось, чтобы ты видел меня совсем в ином свете, без твоего желания ничего не поменяется. А его и нет: даже слепому будет понятно, что тебя устраивают наши нынешние отношения. Это так удобно – иметь под рукой человека, что и приготовит, и зад, когда надо, подставит. Никому не захочется слезать с самой верхушки иерархии, поэтому в такой тяжёлой ситуации ты оставляешь мне один вариант. Плясать под твою дудку и бояться сказать хоть слово поперёк твоим. Донён говорил настолько тихо, что Джэхёну пришлось напрячь слух и подвинуться поближе, залезши на кровать и прислонившись своими бёдрами к бёдрам старшего. Со стороны того последовала мгновенная реакция на прикосновение, но, побоявшись резкой смены настроения как своей, так и Джэхёна, он лишь отодвинулся дальше к стене, чем освободил больше места. – Зачем ты приближаешься? – еле слышно сказал Донён. – Следующий месяц ещё не наступил… – Ты говоришь ужасно тихо, хён, я плохо слышу. Тебе ведь всегда хотелось, чтобы я умел слушать, вот и пытаюсь избавиться от помех. Джэхён бесцеремонно заглянул Донёну прямо в глаза, ожидая продолжения. Он не успокоится, пока не услышит долгожданные слова. Тот, услышав оправдание, слегка расслабился и перестал обращать внимание на прикосновения. Он продолжил: – Я долго думал и решил отступить. Если продолжать гнуть свою линию, у меня не останется сил на бытовые заботы, на работу, когда она появится. Я каждый раз буду вынужден думать о том, как бы противостоять твоим правилам, сильнее накручивать себя, из-за чего перестану видеть происходящее вокруг. Весь мой мир ограничится тобой. Я вспылил вчера, но даже на эмоциях выглядел жалким и слабым. Будучи здоровым, я не смог бы тебе противостоять, а у меня ещё и проблемы с головой, усугубляющие каждый мой смелый шаг. Нужно лечиться, а время будет уходить только на защиту неприкосновенности. А мне ещё стыдно, ты представляешь? Тратишь на меня деньги, тем самым обязываешь вернуть долг. Я не могу просто взять и уйти. Донён засмеялся. Тихо, с долей безумия и отчаяния от ситуации, чем сначала напугал Джэхёна. Смех жалкого, смирившегося с судьбой человека отражал все внутренние переживания, что копились несколько лет и были выпущены вчера. Легче смириться, показать покорность и получить условную свободу. Голова раскалывалась, а Джэхён, прижавшийся к телу, только ухудшал положение. Такой мягкий и довольный, по-детски неуклюжий и тёплый – такой, каким его помнил Донён во времена юности. Слишком контрастирующий с реальностью, а потому делал больнее. – Знаешь, – Донён опустил голову на подушку и посмотрел на Джэхёна снизу вверх, – теперь мне кажется, что ты прав. А может, я сам виноват? Может, в моём поведении было что-то провокационное? Не стоило мне ни приводить Джонкука, ни огрызаться с тобой, когда у тебя на носу был релиз книги. Я, как и ты, хочу жить в покое, и если таким решением мы снова вернёмся к школьной жизни, то я пойду на уступки. Нам обоим пора успокоиться и перестать бороться за первенство. Я всю жизнь шёл позади тебя, и меня это никогда не волновало, так пусть это будет продолжаться. Джэхён не верил своим ушам и глазам: перед ним наконец-то добровольно опустились на колени и признали поражение. – Я устал, мне не выжить одному в этом городе, поэтому, к твоему счастью, уйти не получится. Только принимать твои подачки и навсегда забыть, кому принадлежит собственное тело. Просто продолжу искать работу, чтобы не садиться тебе на шею полностью, и постараюсь не мешать, не мозолить глаза своим присутствием. Я надеюсь, правда надеюсь, что ты перестанешь меня бить, словесно унижать. – Конечно, – улыбнулся Джэхён, – если ты будешь вести себя хорошо. Я хочу увидеть такого хёна, которого помню со времён школы, мягкого, полагавшегося в любой ситуации на меня. Тебе не надо пытаться утрафить мне везде и всегда – лишь знать, когда надо замолчать. Я обязательно оценю твои старания. Он, прошептав последние слова, погладил Донёна по голове. Успокоил, как маленького ребёнка, пообещав много вещей, сбыться которым почти не суждено. Старший был в том состоянии, в котором ему можно сказать любую чушь и звучать при этом убедительно. Джэхён уже на финишной прямой, нужно немного надавить в правильное место. Он услышал тихий плач, наполненный обидой, поднял Донёна и крепко его обнял, прижимая его голову к своему плечу. Почувствовав влагу на одежде, он сильно сжал губы, чтобы не сорваться, и бросил взгляд на настенные часы, монотонно тикающие в ожидании эфемерных перемен.

▼▼▼

– Да, мам, мне уже лучше, – Донён сжал телефон ещё сильнее, – я запланировал четыре встречи на следующий месяц. – Я так рада, Донён-ни! Мы с отцом всё переживали и думали, что ты вернёшься, но, к счастью, не судьба! Я знаю, что тебе нравится Сеул, и покидать его было бы слишком тяжело. Кстати, как там Джэхён? Много пишет? – Вот новая работа завтра выходит, он хочет пойти в ближайший книжный и посмотреть, как украсили уголок в честь релиза. Меня звал, но я занят. – Эх, – мама с облегчением вздохнула, – как же тебе повезло с таким другом, Донён-ни, держись за него! По нему видно, что он доброй души человек. Даже согласился платить обе доли за спасибо, я представить себе такого не могу! – Я тоже… – В любом случае мы будем караулить магазинчик рядом с нашим домом и обязательно купим одну копию! Давай, пока, передай ему привет. – Пока, мам, – Донён нажал на красную кнопку и застыл на несколько секунд. Некрасиво так нагло врать матери, но рассказать правду страшно. Да и невозможно ей будет представить Джэхёна ревнивым и жестоким, способным унизить во всех смыслах. Донён даже засомневался, что мама поверит его рассказу, а не тому, что видела всё его школьное время. На языке очередная капсула, в руках – стакан с водой. Звук от щелчка двери, и он уже стоял в гостиной, где, словно застывшая картина, сидел Джэхён. Каждый раз на одном и том же месте с тем же арсеналом грязных кружек. Не изменился воздух, не изменилось помещение – только утекло время и Донён вместо привычной школы готовился идти в совершенно незнакомое место. Он уже оделся и собрался выходить, как услышал, что его позвали. Не сгибая колени, он развернулся и увидел, как на него смотрел Джэхён, а его глазах читалось, что он хочет что-то попросить. И даже не откажешь. – Хён, – протянул он специально ужасно медленно, хотя знал, что Донён выходит тогда, чтобы приехать ровно в назначенное время, и не допускает лишних разговоров. – Купи поесть! У тебя же осталось немного своих денег, а в холодильнике пусто. Я бы хотел вместе посмотреть завтра на стенд с моим именем, но раз ты занят, то сделай что-то полезное сегодня, хорошо? Джэхён говорил мягко и уважительно, как обычно, но каждое его слово сочилось ядом и неким презрением. Он знал, в какое положение поставил Донёна, и не упускал возможности об этом напомнить. И в такой простой и невинной просьбе, как зайти в магазин. – И молоко не забудь! Закончилось, а я как раз новой идеей загорелся, вот же неудача… В ответ на эти слова Джэхён не получил ничего. Абсолютная тишина, которую не нарушали ни гудение ноутбука, ни руки Донёна, что нервно тряслись достаточно, чтобы это было видно через всю квартиру. Тишина, напряжённая и раздражающая. Которая, конечно, не понравилась Джэхёну. – Эй! – он нарочно повысил голос, чтобы на него обратили внимание. Так сильно, что Донён от неожиданности подпрыгнул и издал невнятный звук. – Ты меня слышал? Купи обязательно! Джэхён смотрел пронзительно и так остро, что от его взгляда у Донёна по спине пробежался табун мурашек, а глаза застыли и напоминали стеклянные, как у старой авторской куклы. Страшно было отвести взгляд в другую сторону или шагнуть назад, чтобы спрятаться за стеной. Донёну казалось, что если он так сделает, то выйдет из дома с новым синяком или рукой, выкрученной из сустава. Или не выйдет вообще. – Д-да, я схожу на обратном пути. Что-то ещё? – А ты догадливый, хён! – Джэхён улыбнулся, и от злости не осталось и следа. – Там, рядом с полкой у зеркала, лежит свежая копия моего нового романа. Он выходит только завтра, но это особый экземпляр. Можешь почитать его в метро – там тебя ждёт небольшой сюрприз. Ничего крупного, но из-за него мне пришлось несколько раз ходить в издательство и попросить, чтобы сделали одну книгу, отличающуюся от других. Надеюсь, ты оценишь мой подарок по достоинству. В этот раз Донён ничего не ответил – лишь открыл дверь и покинул квартиру, держа в руках новую книгу. Убрав ключ в карман, он остановился и повертел её в руках: тяжёлая и достаточно толстая для незамысловатого романа. Обложка в аккуратном, неброском оформлении, где большими буквами выведено название работы, а ниже – её автор. Матовая и слегка мягкая, приятная на ощупь. На первой же странице, прямо по центру, курсивом написано небольшое, но пронизывающее сообщение:

«Посвящаю эту книгу своей самой лучшей, самой мудрой и самой преданной музе, которая могла бы существовать – Ким Донёну. Хён, давай же быть вместе до гроба!»

Донён почувствовал, как по щекам потекли крупные слёзы, а в венах закипела кровь то ли от злости, то ли от волнения. Глаза покраснели, и Донён еле видел, как дрожащими руками с трудом он отрывал переплётную крышку, обнажая белоснежную бумагу со свеженапечатанным текстом на ней. В нос попал запах краски, но каким бы сильным он ни был, одурманить у него не получилось. Он и так понял. Что Джэхён вышел победителем.