Молочные реки

Джэхён чувствовал себя замечательно. По дороге в издательство ему встретились шумные школьники, гремящие огромными портфелями за спиной, уличные музыканты, отчаянно стоящие на самой людной улице и надеющиеся получить кругленькую сумму за час игры, и дамы, неспешно шагающие на работу и не боящиеся опоздать. На их руках красовались нелепые украшения из жада, что выдавало отсутствие вкуса и неразборчивость в камнях. Но Джэхёну на них всё равно, ведь они ему никто и звать их никак. Единственное, что тревожило сейчас ум – это ещё одно уточнение, которое он захотел добавить в новую книгу. Он понимал, что тираж почти целиком напечатан, но ему нужен был только один экземпляр, который должен был то ли ослабить боль, то ли разжечь огонь сильнее. Пока плохо известно, что именно из этих двух вариантов окажется нужнее, но Джэхён уже в красках представлял этот день, этот момент и это лицо. На обратной дороге ему захотелось прикупить чего-нибудь съестного, но он сразу же отбросил эту ненавязчивую мысль. «Донён сходит, если понадобится», – пронеслось у него в голове. Джэхёну не казалась такая жизнь паразитирующей, наоборот, он считал себя главным в их отношениях, потому что мог похвастаться хотя бы постоянной и прибыльной работой. То, что Донёна уволили, играло ему на руку, ведь теперь тот полностью от него зависел в материальном плане, а возвращаться в деревню после жизни в Сеуле не захочется ни под каким предлогом. Джэхён был искренне удивлён, что Донён готов унижаться, подстраиваться под него, спокойно пресмыкается перед ним и даже не огрызается. На прошлой неделе он не без труда лёг под него и не сказал ничего по этому поводу, словно того дня не существовало. Или Донён, окончательно сломленный, принял судьбу со всеми её недостатками и наконец-то понял, чего от него хотят. Это не могло радовать Джэхёна, ведь в будущем снова появятся моменты, схожие с самой лучшей порой в жизни – юностью. Он шёл быстро, слегка подпрыгивая от радости, ведь впервые за пару лет совместной жизни Донён ждал его дома, а не он его. Смиренный и незанятый, он отдыхал от рабочей суеты и отсчитывал минуты до возвращения Джэхёна. По крайней мере, он так себе это представлял. Когда Чон открыл входную дверь, первое, что он заметил, был Донён, слоняющийся по всем комнатам. Явно чем-то обеспокоенный, он расхаживал туда-сюда, словно был в поисках какой-то вещи, но, заметив Джэхёна, прекратил поиски и вернулся в гостиную, сев на диван и положив на колени личный ноутбук. Ни один мускул не дрогнул на лице, однако Джэхён одной кожей ощущал всю остроту ситуации, которая ещё даже не успела наступить. Донён изо всех сил старался игнорировать пришедшего, однако тяжёлый, свинцовый взгляд, обращённый на него, не давал ни морального, ни физического покоя. Он мог терпеть одну минуту, две, три, но чем дальше текло время, тем сильнее становилось раздражение. Хотелось уничтожить всё в этой комнате, но ноутбук на коленях сразу же бросился в глаза, явно подавая сигнал: «Пожалей меня». Донён не мог вынести той гнетущей тишины, поэтому первым нарушил обет молчания. – Долго на меня глядеть будешь? – А что, мне нельзя? Запретишь или глаза выколешь? Из каждой фразы, сказанной Джэхёном, сочился неприкрытый яд. Он не стеснялся указывать Донёну на его место, на одно слово отвечал десятью и вёл себя так, что ничего плохого не сделал. Он был таким человеком, которого трудно прочитать, из-за чего хочется познакомиться поближе, но в дальнейшем это знакомство начинает топить как в прямом, так и в переносном смысле. Если бы Донён был способен разглядеть в маленьком мальчике демона, то ни под каким предлогом не сблизился с ним. Киму не нужны проблемы с головой, не нужны синяки на руках и постоянный страх быть униженным. К сожалению, время не может идти назад, поэтому приходится отвечать за каждый дозволенный поступок. – А давай ты не будешь мне грубить, я всё-таки старше, прояви хоть каплю уважения. – Тебя так это злит, хён? – Джэхён приблизился к дивану и взглянул на экран ноутбука. – Я не хотел тебя обидеть, это ты принял мои слова за грубость. – У меня забрали силы, работу и право на неприкосновенность, но оставь хоть уважение. Я думал, мы друзья. Донён сам не поверил, что это сказал. После череды неприятных, мягко говоря, событий, друзьями их можно было назвать с натяжкой, однако такому человеку, как Донён, любящему постоянство, сложно поменять мнение из-за нескольких событий. Да, Джэхён его бил, неявно оскорблял, насиловал, но первая мысль о нём до сих пор осталась прежней – «Друг». Дружба, которая разбилась о столкновение между людьми, преследующими разные цели в жизни. И хоть судьбой им было предначертано разойтись где-то после школы, они всё ещё держались друг за друга, когда от прежних отношений осталась только физическая привязанность. По крайней мере, у Донёна. – Мои чувства намного сильнее, чем уважение. Я люблю тебя, хён. – Так любишь, что бьёшь меня по рукам и ногам, роешься в моей комнате и трахаешь меня без моего согласия? И что дальше? Будешь каждый месяц брать меня? – Ну да, ты же сейчас натурой только и можешь расплачиваться, – Джэхён был искренен в каждом слове, и Донён это знал. – Ты специально выводишь меня на эмоции? Колени дрожали, дыхание сбилось, а глаза смотрели прямо на Джэхёна, выискивая намёки на совесть. Потому что нельзя разбрасываться такими жестокими словами, особенно перед «любимым» человеком. – Нет, просто говорю правду. Не я виноват, что тебе больше нечем платить. Донён встал слишком резко, так, что заскрипел пол и упали подушки. Он не ослышался: ему сказали, что в потере работы виноват только он, причём так безмятежно и уверенно, словно это правда. Конечно, больно ожидать поддержки и в ответ быть осыпанным только упрёками, но в душе у Донёна потухали последние искры веры в Джэхёна. Он не боялся добивать словами, сыпать соль на рану, которую сам же и подарил. Но у Донёна не железные нервы. – А кто тогда? – он пытался контролировать эмоции, но уже понимал, что вот-вот взорвётся. – Это я виноват в том, что меня уволили? Ты хочешь сказать, я плохо выполнял свою работу, не прислушивался к детям или грубил начальству? Игнорировал коллег? Я понимаю, что у меня в последнее время были проблемы с бумагами, приходилось их вечно откладывать на потом, но я бы справился со временем. Если бы здесь чувствовал себя как дома, что плохо получалось из-за тебя! Ты когда-нибудь задумывался, что моё поведение полностью зависело от твоего настроения? Донён подошёл ближе к Джэхёну и, отбросив страх, поравнялся с ним. Они были одного роста, только Джэхён выглядел намного больше, шире и здоровее, когда Донён был болезненно худой и сутулый, отчего казался мельче. Все знакомые, не знавшие их возраст, постоянно путали, кто из них старше. Иногда казалось, что именно такое окружение внушило Джэхёну, что он главный в их отношениях, ведь младшие слушаются старших. Только вторую часть про то, что старшие их защищают и оберегают, ему никто не сказал. – Я всю жизнь подстраивался под тебя и твои хотелки, надеясь получить хоть каплю благодарности в ответ. Мне не надо было многого – лишь тёплых, искренних слов. Но ты всегда думал только о себе! Те ограничения в общении, когда ты запрещал мне общаться с одноклассниками, но при этом я не раз заставал тебя в компании девчонок. Ты говорил о крепком канате и хотел, чтобы мой принадлежал только тебе, хотя сам разбрасывался этими нитками с первым встречным человеком. Ты требовал, чтобы я жил по твоим правилам, но теперь, когда мы оба взрослые и я имею своё мнение, свои желания, ты осознанно давишь на меня и заставляешь чувствовать себя жалким и убогим, словно пытаешься показать, что без чужой помощи я никто и звать меня никак! Делаешь из меня немощного мальчика, кем я по натуре никогда не был, ты ведь этого добивался всю жизнь? – Хён, – Джэхён нахмурился. От шума у него болела голова. – Прекрати скандалить! Не создавай проблемы из ничего, успокойся! Ты так быстро говоришь, что я не могу понять полностью твои слова. Замедлись! – Опять! – Донён выглядел так, словно сошёл с ума. – Опять это делаешь! Ты всегда меня затыкаешь, когда не хочешь слышать неприятные слова в свою сторону, но при этом не скупишься на них, когда бьёшь! Я устал молчать столько лет, держать всё в себе настолько долго, мне кажется, я умру, если оставлю мысли в голове. Меня держат на цепи как собаку со времён школы, и только сейчас, когда меня и унизили, и лишили работы, и изнасиловали, я понял, что главной причиной был ты, Джэхён! Ты думаешь, мне нравилось посещать врача и тратить столько денег на лекарства? Мне делать больше нечего, как играть в больного? Я зол, я расстроен, я обманут твоей искусственной заботой и любовью, которой никогда не было! Тебе просто хотелось послушную игрушку под рукой, но – какая жалость! – что-то сломалось! Донёна переполняла злость на себя, злость на Джэхёна, злость на весь мир, что позволил ему встретиться с этим человеком. Не способный себя контролировать, он отшатнулся назад, плюхнулся на стол и уронил чужой ноутбук. Тот с грохотом упал на пол. Потребовалось несколько секунд, чтобы Донён понял, что его ударили по лицу. Не ладонью, как обычно, а кулаком, не жалея ни сил, ни эмоций. – Ты вообще осознаёшь, что творишь? – Джэхён зол, чем становился более опасным и непредсказуемым. – В этом ноутбуке находятся мои работы, которые прямо сейчас обеспечивают нас двоих! Ты неизвестно сколько валяешь дурака без работы, пока я приношу деньги в дом. Я полностью тебя обеспечиваю, а ты позволяешь себе открывать рот и высказывать недовольства прямо мне в лицо! Много смелости? Хочешь избавиться от неё? Или лучше вернуться к родителям? Выбирай, хён, и не тверди мне про уважение! – Это значит, что можно меня обижать и пользоваться, как вздумается? Ты хочешь, чтобы я стоял у твоей кровати каждое утро на коленях и держал в зубах тапки? Или мне повернуться другой стороной? Может, мне ради тебя голышом по квартире ходить, чтобы вдохновение не покидало и деньги с неба сыпались? Написал несколько паршивых подростковых романов, удачно распиарился и всё – теперь ты Лев Толстой? Что даёт тебе право так со мной обращаться? Почему не показал своё лицо в школе? Так хотя бы сохранил мне нервы и силы… Джэхён услышал, как Донён начал кашлять и шмыгать носом, пытаясь не заплакать. Слёз старшего видеть ему сейчас совсем не хотелось, однако он не мог точно описать свою эмоцию: то ли непонимание, то ли сострадание, то ли агрессию. Донён не переставал всхлипывать, переминался с ноги на ногу, постепенно отходя в другой угол комнаты, словно боялся получить в ответ. – Хён, я правда не понимаю, – Джэхён смягчил голос, чтобы успокоить, – ты всегда плыл по течению, доверял мне в каждом деле и позволял буквально вести тебя за ручку. Я был лидером всё это время, и ты не возражал. Мне прекрасно было видно, что тебе легче сбросить ответственность на меня, а не решать что-то самому. Так было в школе, в университете, так происходит сейчас. И почему именно теперь тебя вдруг что-то не устраивает? Так тяжело доигрывать роль, которую захотел играть в начале? Или ты злишься, что я слишком сильно переживал, когда ты поздно возвращался домой? Когда привёл непонятно кого, когда скрытно себя вёл. Злишься, что ударил? Это было на эмоциях, я не осознавал, что делал. Злишься, что занялся с тобой сексом? Я хотел почувствовать власть, и я её получил. Мне стоит извиниться? Если я это сделаю, ты перестанешь разыгрывать дешёвую драму? – А ты перестанешь подавлять мои эмоции? Перестанешь обесценивать мои проблемы? Пусть они и кажутся тебе высосанными из пальца, они имеют большое влияние на мою жизнь. Я бы с радостью рассказал тебе о депрессии, если видел твой неподдельный интерес к теме и желание мне помочь. Мы дружим с детства, но мне всё ещё тяжело доверить тебе какой-нибудь страшный секрет, потому что нет уверенности. Я не могу понять, что чувствую, а ты всегда заставляешь меня усомниться в правильности собственных поступков. Мне так часто говорили, какой у меня надёжный друг, но опоры под ногами никогда не было! Никогда! Донён повернулся, и Джэхён увидел красные, слегка опухшие глаза. Слёзы текли по щекам и собирались на подбородке в одну огромную каплю. Старший покружился несколько раз вдоль окна, а потом с трудом снова прошёл вглубь комнаты и схватил Джэхёна за плечи. Тот же чувствовал чужую дрожь, обиду и сожаление. Сожаление о том, что они знают друг друга. – Джэхён, – начал Донён, – я всегда, – всхлип, – всю свою жизнь слушал только тебя, так хотя бы раз попробуй услышать меня! Даже если тебе меня не жалко; я не прошу жалости, а верю, что внутри тебя ещё жива совесть. Стыд. Которые говорят, что ситуация неправильная. Ты слышишь? Скажи, что слышишь! Скажи! – Что слышу? На мгновение лицо Донёна напоминало младенца: полное безмятежности. А потом резкий, громкий крик и удар в плечо, что заставил Джэхёна пошатнуться. Истошный вопль прошёлся по комнате, наполненный отчаянием и сломанными надеждами. Донён, подобно фурии из мифов, носился по комнате и пинал ножки стола и дивана, разбрасывал подушки, гневно бросал кружки на пол. В некоторых ещё остались остатки какого-то напитка, где-то на дне лежали крошки, и вся эта масса и жидкость теперь прятались между ворсинками маленького ковра. Было слишком шумно, Джэхён, не понимая, что происходит, подбежал к Донёну и попытался его успокоить. Он цеплялся за рубашку, держал руки и торс, оттягивая его подальше от хрупких предметов, но Донён, полный разных, даже противоречащих друг другу эмоций, был неконтролируемым. Он толкался и пинался, кричал что-то невнятное и плакал, просил отпустить. – Хён, прекрати всё крушить! – Не трогай меня! Я не могу позволить себе разозлиться? Отпусти, отпусти! – Успок- – НЕТ! Не проси меня успокоиться! Я устал держать это в себе, дай мне хоть раз возможность быть не таким, каким ты хочешь меня видеть! Джэхён почувствовал необычайно сильный толчок, он упал на пол и, пока вставал, увидел, как Донён, разнеся половину гостиной, спрятался в своей комнате. Ему хватило мгновения, чтобы ускориться и закрыть дверь прямо перед носом Чона, оставив того в полном недоумении. Дерево слишком тонкое, и Джэхён слышал, как по ту сторону двери переносили что-то тяжёлое, одновременно рыдая и падая. Сначала одну вещь, потом другую, а потом – звук падающей тумбы и тихий вскрик, приправленный еле различимой руганью. Удар, ещё удар, ещё один, и Джэхён не заметил, как со всей силы барабанил по двери, немедленно требуя её открыть. Он не знал, что происходило, но был уверен, что оставлять Донёна одного в комнате нельзя. – Хён, открой дверь! Что ты там делаешь? – Джэхён покрутил ручку, но она не поддалась. – Не заходи, – Донён опёрся спиной о стену и проскользил вниз, сжимая одной рукой запястье другой. Пока он пытался передвинуть тумбу, она столкнулась с вешалкой и перевернулась, нанеся неглубокую рану. – Когда ты рядом, мне тяжело дышать. Иногда мне кажется, что я задыхаюсь, пока разговариваю с тобой, но до этого искал причины в других вещах: в погоде, загрязнении, соседском ремонте. Сегодня я наконец-то понял, почему так трудно вдохнуть полной грудью и не потерять контроль над собой. Донён не мог перестать плакать, слёзы текли сами по себе, застилая взор и расплывая комнату в глазах. Рана болела, но выходить было ужасно страшно. Донён чувствовал спиной вибрацию, что исходила от двери; в каждый удар была вложена агрессия, обида, нежелание оставлять всё как есть. В другой комнате остался не человек, а чудовище, что хотело вести игру только по своим правилам. Выйдешь – и оно разорвёт тебя на куски, но сначала обязательно оскорбит и поимеет во всех смыслах. – Эта комната – единственное место в доме, где я чувствую себя в безопасности. Где мне не страшно быть собой, оставлять вещи и работать. Атмосфера везде пугает, и только здесь я могу успокоиться и разобраться в своих чувствах. Я не хочу, чтобы ты сюда заходил, одно твоё присутствие меняет воздух и настрой. Ты загнал меня в угол, так позволь ему быть безопасным и уютным, позволь мне обмануться, что ты не можешь сюда зайти. – Хён- – Я никуда не могу убежать отсюда, – всхлип, – зачем ломать меня сильнее и пугать до смерти? Дай мне смириться со всем, дай время на себя, дай отключить голову и снова стать тем наивным мальчиком, что верил в настоящую, искреннюю дружбу, от которой ничего не осталось. Ты загнал меня, так не уменьшай загон до одного угла. Ты никогда не проявлял ко мне, старшему, уважения, так прояви сейчас. Пожалуйста, Джэхён, оставь меня одного! В комнату его не пустят, поэтому взгляд Джэхёна проскользил по квартире, ища выемку с запасными ключами. Пусть с той стороны и стояли довольно тяжёлые предметы мебели, вполне возможно открыть дверь и пролезть через маленькую щель или хотя бы убедиться, что Донён в порядке. На кухне, рядом с холодильником, висела связка на экстренные случаи, но так бесцеремонно врываться не позволяла совесть, которая, оказывается, ещё осталась. Да и Донён не зря же распинался, выдавливая из себя слова и слёзы, поэтому перед тем, как взять ключи, Джэхён подал голос: – Если ты не откроешь, тогда я использую запасной ключ, хён. – Ты не посмеешь! – казалось, что с той стороны что-то упало. – Если ты откроешь дверь, то, обещаю, ты меня никогда не увидишь! Никто! Никогда! Меня больше не увидит! Такое заявление откровенно напугало Джэхёна, поэтому рисковать он не захотел. Лишь прислушивался к звукам из комнаты, стучал раз в несколько минут и размышлял о произошедшем под чужой плач. Он успокаивал и усыплял, отчего Джэхён в очередной раз убедился в собственном безразличии к ситуации. Самой яркой реакцией на слова Донёна была короткая мысль в самом конце: «Ставит ультиматумы? Хорошо, я запомню». Он эмоционально утомился, поэтому сам не заметил, как уснул прямо на полу, перекрывая телом проход. Утро пришло слишком быстро, а за дверью не слышно ни звука, словно всё живое там вымерло. Джэхён не мог поймать ни храпа, ни даже лёгкого дыхания – полная тишина. Решив не паниковать и не бежать сразу за ключами, попутно вызывая скорую и полицию, он слегка постучал сначала костяшками пальцев, затем ладонью. В ответ не получил ничего. Ещё удар, два, три, потом схватился за ручку и покрутил её, надеясь, что Донён перед сном успокоился и открыл дверь, но нет. Джэхён на самом деле испугался, но надеялся, что ничего дурного не произошло. Он же сдержал обещание: дал целую ночь на раздумья. Уверенный в этой мысли, он с трудом поднялся и медленно зашагал на кухню, про себя отмечая, что спать на твёрдом и холодном полу – плохая идея. Прокрутив в голове все события, взвесив «за» и «против», он вставил ключ в замок и толкнул дверь.