Afterglow

Когда все это началось, никто из них не заметил. Мир раскалывался на части. На небе зиял огромный шрам после закрытия Бреши. Оживший кошмар из прошлого с маниакальными идеями стать богом. Всем было не до мелочей. В первый раз, когда это стало особенно заметно, Жозефина взволнованно посмотрела на сосредоточенного, хмурящегося Лавеллана. — Инквизитор, с вами все... хорошо? Кэс попытался лучше сконцентрироваться, но все без толку. Его руки дрожали так, что пальцы не в состоянии были удержать письменное перо для подписи документов, принесенных Жозефиной. Со слабым вырвавшимся вздохом Кэс признал свое поражение. — Все хорошо, — неизменно спокойным тоном произнес он, немного задумчиво рассматривая свои пальцы. Как будто те его предали. — Небольшая усталость, думаю. Жозефина собрала стопку неподписанных бумаг обратно, как можно мягче заметив: — Вам лучше прилечь и отдохнуть. Это... вовсе не срочные документы, — на секунду запнувшись, она все же решилась и продолжила: — Может, позвать лекаря? — Нет нужды, — Кэс отрицательно покачал головой. — Смотрите сами, — Жозефина осторожно коснулась его плеча, стараясь вложить в этот жест как можно больше, и тихо удалилась. Кэс мгновение прислушивался к звукам ее шагов, эхом отражающихся от каменных ступеней, перед тем как на нетвердых ногах преодолеть расстояние от рабочего стола до кровати и рухнуть без сил. Он не думал, что все пройдет... так. Первая доза лириума сделала его слабым, но отголоски будущей силы уже взбудоражили кровь. По крайней мере, обошлось без боли. Но его руки не слушались, кости ломило, перед глазами плясали красные точки. Кэс решил, что это все от лириума. Свернувшись в комок на огромной кровати — старые привычки из далекого теперь детства вовсе и не думали его покидать, — Кэс не заметил, как уснул. Лестничным пролетом ниже нестройные колыбельные ему напевали подкармливаемые им же самим птицы. Со временем Кэс примирился с новой силой в его теле, научился пользоваться новыми способностями. Но то, что начало зреть в его теле, никуда не исчезло. Оставшись незамеченным, оно только разрасталось, ожидая, когда придет его время. Со временем Кэс стал раздражительным. Это не было особо заметным — все-таки он не высказывал свои мысли вслух, подавлял их, — но проявлялось в хмурости, в изломе губ, в стремлении теперь как можно больше времени проводить одному. Кассандре это не нравилось. Но все списалось на нервное состояние из-за ответственности за все и всех. Покой стал недостижимым, эфемерным и далеким, спрятавшимся за красной рябью, иногда появляющейся перед глазами. Но спокойствие одного — достаточная цена за спокойствие всего мира. Кэс повторял это себе каждый день, словно боясь забыть. Он не заметил, как все больше искажались его мысли, как ломалось что-то в голове с противным скрежетом когтей. Как он перестал верить — сначала самому себе, а затем им всем. Когда все стало очевидно до зубного скрежета и сжатых в кулаки пальцев, было уже поздно что-то исправить. Мир был спасен, Корифей повержен. Кэс зажмурил глаза, чтобы больше не видеть, как красные точки сливаются в красные реки, убаюканные на его руках — и услышал Песнь. Она звала его и манила к себе. Обещала новую цель, новый смысл в оказавшейся прогнившей жизни, и что-то... что-то еще. Коул был первым, кто заметил, и первым, кто попытался его остановить. Оказалось, что он следовал за Инквизитором до Штормового берега из самого Скайхолда, где до сих пор радовались победе и далеко не сразу заметили отсутствие предводителя, без которого этого всего просто не могло быть. — Кэс, подожди! — Коул больше не мог следовать безмолвной тенью. Он снял с себя невидимый покров и сделал шаг вперед. — Я не хочу тебя убивать. Это был единственный выход и решение. Это была острая необходимость, но человеческое яростно боролось внутри него. Коулу еще никогда не приходилось убивать своих друзей. Не хотелось начинать. Но Кэс отравлен, а Песня зовет его отравить весь мир. Раньше Коул не чувствовал этого, сбитый Якорем. А потом стало слишком поздно. На Штормовом берегу как всегда ледяной дождь бил в спину и по лицу, смыкаясь в клетку вокруг них. Поблизости не было ни одной живой души, кто смог бы увидеть их и вмешаться. Кэс действительно остановился словно по приказу в опасной близости от поднимающейся волны, собирающейся накинуться на берег со всей яростью. В опасной близости от своего падения. Он развернулся лицом, к которому прилипли насквозь мокрые пряди, к Коулу. В пустых глазах переливался яркий красный свет, переливалось собственное кроваво-алое море будущих смертей. Коул поджал побелевшие губы. Кинжалы привычно легли в руки. Коул не хотел причинять боль. Но Кэс... То, что осталось от Кэса... Он хотел освобождения. Как Коул просил их избавить его от страданий, если бы он стал демоном и не мог управлять собой. Это одно и то же. Кэс не хотел причинять боль. Но его разум затуманен, а тело отравлено и больше не его вовсе. Коул нанес удар первым. Быстрый, смертоносный танец клинков. Кэс — воин, его движения медленнее, и нет щита, чтобы скрыть слабые места. Но от удара его меча в земле остаются трещины, а тяжелая броня перекрыла путь к телу. Это маленькая война в лице двоих. Это неостановимый хаос в крови. Но Коул просто человек. С подачи Кэса он стал таким — слабым и бесполезным, как и все люди. С каждым днем он дальше отдалялся от своей истинной сущности духа. С каждым днем расцветала в нем ядовитая человечность, обретая силу, как и в Кэсе расцветали красные цветы. Внутри Кэса Песнь, а ну руке — метка, оставленная неудавшимся «богом» и способная перекроить под себя все мироздание. Значит, небеса на его стороне. Снова и всегда. Кэс зажмурил глаза, чтобы больше не видеть, как красные точки сливаются в кровь Коула на его руках. Когда он открыл их вновь — Коул был мертв. Что-то до сих пор живое в Кэсе, заглушаемое голосами лириума, колыхнулось в нем, просыпаясь от долгого сна. Заставило опуститься на колено рядом с телом мальчика-духа и закрыть ему веки, скрывая остекленевшие глаза. Это что-то задалось вопросом: что с Коулом станется после смерти? Задалось и окончательно затихло, отправившись вслед за ним. Умерев в Кэсе и оставив после себя лишь пустоту. Дальнейший путь прошел без препятствий. Кэс двигался бездумно, переставляя ноги по только ему известному пути, слушая Песнь. Она становилась все громче, и все его естество тянулось навстречу, как тянется слепой котенок к теплу матери. Свою собственную Кэс бы ни за что не смог вспомнить, словно ее и не было никогда. Никого не было. Осталась только крепнущая в костях сила. Кэс спустился в темноту, туда, куда не смогла в свое время дотянуться вовсе не всесильная, вскормленная им Инквизиция. Он остановился, и кровавое свечение его глаз слилось с таким же, незаметным на расстоянии из-под земли, свечением красного лириума на стенах. Вспомнился тот самый вечер, когда Кэс впервые попробовал лириум и после проспал почти сутки, пока его не подняли и не заставили снова куда-то бежать и кого-то спасать. Тогда он даже предположить не мог, что вместе с обычным лириумом принял еще и красный, подмешанный. И после принимал постоянно, маленькими дозами, медленно переворачивающими все внутри него под себя. Наверняка это сделал кто-то из послушников Корифея. Но больше это не важно. План, каким бы он ни был изначально, не сработал, Кэс победил и даже дожил до этого момента. Корифей был идиотом, мечтающим завладеть всем миром и перекроить его под себя, сделав понятным. Кэс был идиотом, мечтающим сделать мир немного лучшим местом. Они оба провалились. Больше ошибкам нет места. Коул чувствовал, что Кэс не хотел причинять боль — и пал от его руки. Но все-таки он был прав. Кэс не хотел, чтобы кто-либо в мире страдал. Но помочь всем невозможно. Тогда, чтобы закончилось страдание, должен закончиться сам мир. Уродливый, покореженный мир, который с самого своего создание был обречен. Раньше Кэс любой ценой воспротивился бы этой мысли, посчитав ее полным безумием. Раньше Кэс верил в обитателей Тедаса и в то, что в каждом есть свет до тех пор, пока он сам не отвернется от него. Раньше. Теперь же Кэс протянул руки к свету новому, более совершенному, чем любой из живущих мог бы предложить. Свету, что кровавым сиянием станет началом непройденного ранее никем пути, конец которого ознаменует конец всему неправильному, ложному. Кэс протянул руки, и свет ответил ему.