Иллюзия

      На этот раз одиночество привнесло намного больше пользы, чем обычно, пусть и не все запланированное было исполнено. Влад понимал, от чего эта дурацкая привычка готовить всякий раз две порции — ему не хватало виновника этой маленькой беды, ведь совершенно некому жаловаться, что специи не так душисты, портят блюда, что купцы обленились и привозят товары второго сорта. Каждой ночью он сдергивал с себя фартук, с досадой смотрел на аппетитный ужин, нехотя задумываясь о том, что когда — то все это заменится одной лишь кровью, увлечение готовкой станет бесполезной тратой времени. Забавляться оставалось только разглядыванием учиненного беспорядка. Кухня не поддавалась бардаку, кухня рассадник беспорядков любого сорта: от пятен еды на плите до подгоревшей посуды, рассыпанных кристалликов соли, пролитых капелек воды, наседающей ежедневно пыли. Явные свидетельства жизни, такие крохотные и малозначимые. Уборка успокаивала нервы. Услышав об этом в первый раз, Влад посчитал, что Слава говорит об этом шутя, прикрывая воспитанную в нем чистоплотность, и в голове не укладывалось, как у такого безмятежного человека могут быть поводы для столь частого успокоительного. От монотонных действий затихали самые непрошенные мысли. Например, об услышанном на площади краем ушка. Отрывок диалога, в котором визгливый голос напоминал, если часто думать о ком-либо, то душа этого человека непременно это раскусит.       Свидания никак не ладились ни с романтической стороны, ни с дипломатической. Беспокоил возраст, пусть и разница была небольшой по вампирским меркам, но для него, слишком юного для всех остальных, неопытного и малознающего, она воспринималась иначе. По этой причине тянуло к людям, к своим сверстникам. Беспокоило и то, как серьезно воспринималось его происхождение. На вопросах о наследстве он намеренно сыпался, отвечал, что понятия не имеет не только о том, какие земли получит в наследство, но и о том, какие занимает его клан. У него из собственности, если честно, не было ни одной своей монетки. К беседам Влад был расположен, но тактильность, любострастные намеки пререкались порой жестким отказом, порой ложью о принятом обете целомудрия у Высших, старейших монархах, перенявших образ жизни у друидов. Держать позицию на светских вечерах становилось все труднее, не хватало рядом кого — то родного, кто мог бы уберечь от оказываемого давления, «особого отношения» и колких вопросов, касаемых семьи, шуток о неполноценности необращенных. И все же несколько крупных знакомств он завел, чем не мог не обрадовать тех, ради кого так старался. Дни получались занятыми и вполне сносными. Проходя всякий раз мимо площади, он останавливался у глашатаев, послушать, что нового в мире и городе, выслушивал и самое незначительное: о свадьбах, урожайности зерна, поломках на мельнице, скандалах врачей с целителями, о битвах правителей других государств, приехавшей труппе, актерах и открытии театрального сезона, рассматривал объявления, некоторые из которых иллюстрировали художники. Не отказывал в удовольствии поговорить с книгоношей, а в лавках заказывать книги на родном языке. Рука сама тянулась за пером и исписывала бумагу, немного неуклюже, пачкая ладони кляксами. Выписывал все увлекательное и забавное, все то, что не хотелось забыть. Скучать на занятиях не приходилось, и все равно Влад думался над тем, чем занять досуг.       Возиться с людьми пренеприятное занятие. После инцидента Слава хоть и сказал, что они «хорошие ребята, просто слегка иногда того», что сам несколько лет назад не от большого ума был на них похож и обожал махать кулаками, но ничего не отбило любопытства. Всякий раз встречаясь с кем — либо из них, тут же оказывалось, что и остальные рядом, будто ни один из них не обладал собственной жизнью, не имел дел, не болел. Влада никто не звал, не одергивал. Они вовсе перестали обращать на него внимание, но он всегда ощущал странную боль в голове и дрожь, пробегающую от позвоночника до самых пят, если они находились рядом. Ночью, в знак примирения, он пришел к ним, к тому самому месту, которое в шутку было прозвано местом первой и последней драки. Прислушался, нет ли поблизости прохожих. Никого. В руках его большая упаковка, набитая изготовленными семенами подсолнуха, на шее, помимо оберега, красовалась цепочка с мелким драгоценным камнем. — Медовуху хошь? — отозвался главарь. В его руках была крепко стиснута стеклянная бутылка. Сидел он на ступеньках, ничуть не волнуясь, что одежда испачкается, сутулясь, с напряженными поджатыми плечами. Остальные стояли рядом, и в упор глядели то на него, то на пришедшего. Они выглядели все на один возраст, отбросить нотки обиды, так и вовсе одинаково вымотанными и угрюмыми. — Ну и лицо у тебя, у моей кошки морда не такая довольная, а ест она лучше всех тут вместе взятых. Чего надо? Напрягать зрение не пришлось, чтоб подглядеть в каждом свойственные местным черты внешности. Среди них, высоких и широкоплечих, с волосами светлыми, намешанными в них оттенками от коричневого до белого, с узковатыми глазами, Влад сильно выделялся. Он решился присесть рядом, вздохнул, и молча забрал бутылку — пить из нее не собирался, но и оставлять в руках собеседника то, что так легко по его желанию может разбиться, не хотелось. — Не извинишься передо мной лично, сладенький мой? Испортил такую рубашку. Напиток не подпорчен сторонними ингредиентами? Плюнуть в бутылку вполне в твоем стиле. — Кончай выебываться или вали, — от Влада лениво отодвинулись, отмахнулись рукой, — не до тебя сейчас. Не видишь что ли, дела важные у нас. Раз на раз, вперед и с песенкой, иди, погуляй, петушиные бои поедь посмотри, на охоту хилых своих собери, на пире обожрись до блевоты, четвертуй люда, ярчуков на ведьм спусти, или как вы там развлекаетесь. Влад пропустил замечание мимо ушей. У парня было много седых волос, не по возрасту, голос звучал необыкновенно, неестественно, словно сорванный не единожды, прокуренный дешевыми сортами табака. Семечки его посмешили. Умора — видеть богача с подобной едой, но вспоминался дом, детство, и то, как потели ладошки, тропа до дома длинная и извилистая, от охапки сорванных подсолнечников, и как горели уши, когда мама вновь видела собранный варварским способом букет. — С удовольствием, как только узнаю, зачем один из вас хочет поговорить со мной мысленно. В телепатии я очень плох, так что все эти попытки доставляют огромный дискомфорт. Этот камушек, — Влад дотронулся пальцами до нового украшения, — должен помочь. — Вот те на, — парень помассировал плечи пятерней, встал и поравнялся с остальными, — сказал же, идея тупая. — Все вместе отошли от него всего на несколько шагов и стали совещаться шепотом. — Он на нас настучит градоправителю, и в обморок как сейчас грохнется, эта мазелька, как остальные, я и пальцем не шевельну, чтоб его поднять. Лучше черта подоить, чем у родовитых отпрысков помощи просить, курицыны вы дети. — Плечо, видимо, заболело сильнее, выражение его лица передавало не то боль, не то полная безразличие, рука снова принялась за массаж. — Фонари скоро погасят, уходить надо всем. — На кой ему сейчас на нас доносить? За тот раз не донес. На мага не похож, значится, все нормально будет. — Не маг? А по — моему еще какой маг, на очи посмотри, злющие. Да и сам знаешь, у нашего, — Влад внимательно прислушался, когда услышал имя соседа, — на колдунов слабость, падок он на них, как муха на навоз. — Все ты путаешь, балда. Он колдунов на дух не переносит. Говорю не маг, значится, не маг. Они продолжили свой тихий спор. Прозвучала здравая идея просто спросить у него самого, но вспомнилось, что говорить с «остальными» нельзя. Влад заметил, как удалилась фигура его бывшего ближайшего собеседника, и стал ждать, что последует дальше. Есть что — то, что нельзя сказать вслух? Прекрасная ночь, если получится узнать, что именно. К нему подошел один из парней, тот самый, что в первый раз навел на мысль, что Слава вспыльчивый и плохо контролирует свои действия, когда злится, несомненно знающий его человек. На лице его сиял кровоподтек, на нижних веках, будто нарисованные, темными пятнашками симметрично расположились пары родинок. То же наблюдалось у его, предположительно, брата. Влад спросил их имена, но каждый только покачал головой, мол, сам поймешь. — Не пугайся, это мы так друг на друге упражняемся, смотрим, идет кровь или нет, — прокомментировал пришедший свой внешний вид, не говоря ни слова. Влад слышал его мысли в голове, и пытался привыкнуть к новым ощущениям. — Ты читал уже мысли, помнишь? Думаю, сейчас получится укрепить связь. Получится, если к тебе прикоснуться и немного напугать. — Вы проверяли меня? Если вам нужна помощь, почему вы обращаетесь ко мне, а не к… — Мы не можем находиться рядом с ним, — прервал его мысль молодой человек, — в груди жжет. Они соприкоснулись руками. Камушек на шее вздрогнул.        Запах тлена ударил в нос. Пахло сожженной землей и плотью, фекалиями и, как подсказывала интуиция, пахло трупной гнилью. Влад хотел отвернуться, не рассматривать то, что творилось под ногами лошади, не видеть всего этого месиво. Не получилось. Кости. Скальпы. Конечности, отделенные от тел. Полусожранные люди. Дохлые животные. С него уже было достаточно. Он всего лишь смотрел воспоминание, видел все то, что видели глаза человека, выступающего в роли рассказчика. Лошадь переступала человеческие органы, наступала в них копытами и размазывала по земле. Остановилась, принюхалась к тому, что походило на кишки. Ей хотелось есть. Как и всаднику. Он был голоден. Был запылен. Лицо морщилось от смрада и отвратительного вида, а желудок урчал и болел, напоминал о зверском голоде. Все, что оставалось — это глотать слюну, да закатить губу. Уздцы выскальзывали из рук. От каждого звона, отброшенных частей доспехов, того, что от них осталось, валялось так много, что не зацепиться, не помешаться на пути они не могли, между лопатками проходил холодок. — Не успели. Мы не успели, Мирка, — тихо засмеялся подъехавший солдат, который до сих пор молчал. — Зря ты меня не оставил, зря сам не поехал. — Дурень, не усни в седле, — всадник хлопнул по шее лошади, глянул вниз. Без магии явно не обошлось, чересчур быстро сгнивали трупы. Влад узнал его голос, свой на некоторое время, только в нем не было хрипоты, и несмотря на происходящее, отзывался с нежностью. Спешившись, он отстегнул от седла плоскую фляжку, уступил последние остатки жидкости. — Хошь? Глотни, настроение поднимется. Дурень сплюнул кровью, раз пятый за последний час, кое-как спрыгнул рядом, да прямиком в пахучую лужицу. На первом же шаге он споткнулся, подвела правая нога, едва сгибающаяся от глубокой раны, вот — вот и плюхнулся бы лицом в землю, но повезло, налетел на товарища. — Терпи, Василек, — Влад помог ему встать самостоятельно, откупорил фляжку и отдал ее, жадно наблюдая за каждым глотком. Его самого мучала жажда. — До лагеря пара верст, — соврал он. Понятия не имел, есть ли выжившие, и где они находятся, что за херовина произошла, и как обратно раненного сажать на коня. Василек глядел на него доверчивыми круглыми серыми глазками, с нежными складками на веках, с крохотными родинками, глядел детским чистым взглядом, медленно хлопая, так, что сердце сжималось. На ногах он уже не держался, всем телом облокачиваясь на друга. — Гнилая пища, навозные кучи, мандавошки и муравьи, помойная вода, твой братец. Есть нам, куда путь держать. А потом вылечит тебя целительница, своих заберем и вместе домой. Не отпустит так сбежим. — Я больше не могу. — Терпи, поклялся Серому вернуться, слово держи. Вернемся, — Рукой он отмахнул мух от раны, стараясь не смотреть на нее, игнорировать свежие пятна крови. Понимал в глубине себя, что долго с такими не живут, и верить в это не хотел, — и как начнем играть свадьбы, пир закатят в нашу честь огромный, а останется этот твой братец названный один, шут холостой. Хер этому князю в гузно, хватит с нас битв. Кинул нас, весь отряд, подмогу так и не прислал, все блядословил, приказывал оружие в целости и сохранности донести. Ни нас, ни оружье не пожалел. Больше награбленного хочет прижопить, ну я ему ублюдку покажу. — Мне очень жаль, — слезливо пробормотал Влад, приходя в себя. — Я правда не понимаю, что говорят в таких случаях. Желать покоя в загробном мире с моей стороны жестоко. — Я умер позже. С княжеской помощью. Показал бы тебе для доказательства, но такого детишкам видеть не нужно. Передохни, следующее воспоминание подлиннее и все тебе объяснит. Потом мы с тобой поговорим. Радомир шепотом засквернословил, когда услышал как выроненная из расслабившихся рук бутылка стукнулась об ступени. Звон, как и любой неожиданный звук, напугал до секундного остолбенения. Знал ведь, что все закончится херово, предупреждал. Появилась мысль уйти, достать немного табака, закурить и посидеть где — нибудь в теплом месте, пока друзья морозят задницы и разбираются с сотворенными неприятностями. Голова лениво качнулась. Все — таки надо встрять, славкин друг, и с этим надо считаться. — Эй, нечего мусорить, Василек, поднимай. А ты блюй давай, но не на меня, — на ноги поднял Влада быстро. Без церемоний. Схватил за локоть и потянул вверх, не волнуясь о том, что жест проявляет далеко не приятный, тянул с силой и грубо тяжеленное, с виду тощее тело. — Руки прочь! Влад сильно побледнел. Голова кружилась, и действительно, немного подташнивало, что ничуть не помешало ощутить скверность прикосновений, выдернуться из чужих рук одним движением. Комок пустоты давил на грудь, оттягивал боль по всему телу. Влад присел, и тут же встал, отряхнулся от несуществующих пылинок на верхней одежде. Все смотрели на него с восхищением. Не пришлось и напрягать мозг, чтоб понять, что чувствует каждый из них: от них несло слепой надеждой. Хотелось убежать от их взглядов, отмыться от чужого вмешательства внутри, содрать вместе с кожей паршивые ощущения от телепатии. Влад узнал все, что произошло, узнал, что нужно сделать. Имена всех, причины дезертирства, отрывки из наказания — паскудного бесчеловечного проклятья, нанесенного по идее человека, как ни удивительно, узнал, почему все они вместе так странно привлекали чужое внимание грубостью и оскорбления ми. Узнал, ощутив на своей шкуре, что вампиры с их врожденным иммунитетом к магии, уступали магии черной. Его колени подломились, когда к нему пришло осознание того, что из всей компании стоящей перед ним только один по — настоящему живой человек. — Я не буду ни помогать, ни передавать просьбу о помощи кому — либо еще. Тем более Славе. Рассчитываешь, что его сопереживание и знакомства могут решить проблему такого рода? Прискорбно. Черная магия здесь — самое страшное преступление, замолвится о ней не в том месте — его выгонят из города, если не повезет, то с тобой вместе. В вашем государстве, на каждой пяди земли Великого князя, тебя имеют полное право повесить, как изменщика, или закидать камнями, как проклятого государственным чародеем, или, станешь изгоем, что всего немногим лучше. Твоя судьба будет и его судьбой, Радомир. — Ага, думаешь, струсит как богиньи волки? — сказал он с каким-то отчаянным весельем. — Шатаешься с ним вестно, любо говорите, как если б пуд соли вместе съели, и че выходит? И фига не знаешь. Девица есть у него одна, из башкастых, подле градоправителя сидит. К ней на аудиенцию хер попадешь. Очередь, да защиты всякие. Не ломайся ты, фуфел, ну че тебе стоит попросить? Не за меня, хоть за остальных. А если за даром делом заниматься не привык, я тебе кольцо отдам. Гляди, — в его руках показалось маленькое блестящее украшение, — серебряное, и красивое, таких больше не найдешь нигде. Мне его дядька левый подкинул в походе. Хотел невесте отнести, ну дам уж тебе, куда мне деваться. — Мой ответ не изменится и за тысячу таких колец. Иронично, не находишь? Понадобилась помощь шлюхи. — Да иди ты, гуляй. А донесешь, так яйца оторву и в глотку затолкаю. Влад зашагал домой широкой, развинченной походкой, предался самым мрачным размышлениям. Весь в испарине, без выученного самообладания, самому себе казался отвратительным. Руки беспрестанно поднимались ко рту, погреть ледяные губы и поправить воображаемые очки. Светало. На своих территориях молодое поколение его народа выпивает лучшие сорта вина, цокается бокалами шампанского, вступают в дискуссии, читают поэмы, старшее посвящает столетия творчеству, помогает всем, чем только могут этому странному ничейному месту, и не со зла ссылает студентом на пересдачи, вклинивает знания разными подходами. Чуди, храбрейший и трудолюбивейший народ, привыкший проводить жизнь вдали от остальных в глубинах земли, так скверно относящийся ко всем чужакам, и они здесь почувствовали спокойствие. И их опьянил мир. Изредка эти белоглазые низкорослики выбираются в самый центр города и их раскатистую, на слух грубоватую речь с забавным акцентом, смешанную с вздохами удивления и словами восхищения горожан об их несравненным мастерством премило слышать. Все попрятались в безопасном месте, а где — то там за барьером князья набирают дружины для грабежей, губя молодых юношей и девиц, ведут свои войны короли. Фартук на этот раз полетел на пол. Больше с того вечера о спокойном долгом сне оставалось лишь мечтать.       По ночам комната преображалась. Без того темная, не пропускающая из — за портьер и капли света ни солнца, ни ночных фонарей, обставленная парочкой древних черепов и причудливых артефактов, купленных на ярмарках, она превратилась в маленький кошмар. В этом кошмаре происходило то, что разбавило красками лопнувших сосудов, что поначалу добавляло только эстетический дискомфорт. В глаза точно попал жгучий перец. Долго читать книги, как и долго держать глаза открытыми, не получалось от жжения и приходилось делать примочки. Кожа на лице иссохла и обветрилась. Проступающие клычки раскрошились. Его мучали кошмары — около десятка вариаций собственной смерти от рук близких, виделись пытки, выдернутые щипцами зубы вперемешку с кнопами волос, снова и снова мелькало то самое поле и тошнотворный запах разложения трупов, бесконечное падение в бездну, сотворенное им же убийство человека. Во снах отчетливо ощущались боль и дюжина эмоций. Влад больше не мог скидывать все на пошатанные нервы, на приближающиеся экзамены, он был уверен, что последовательность снов неслучайна, некий их автор осведомлен о его потаенных страхах. Из дома он решил не выходить, пока не поймет, что поселилось в доме. Для него это очаровательное приключение стало способом избежать пережитое, задевшее до глубины души. Влад первым делом отметил, что его безразличность раззадоривала существо. Оно начало смеяться поздними ночами нечеловеческим голосом, раскатистым полуголосом — полурыком, рвало на мелкие кусочки исписанные свитки с домашним заданием. Отметил, что из всех книг его гость не терпел книгу о демонах, если остальные он ничуть не задевал, то именно ее несколько раз за день скидывал с полки. Не действовали на ни обереги, ни защитные руны. Прятанные вещи через несколько дней после полного игнорирования их необходимости оказывались на своих местах. Чуть позже сущность стала усаживаться на грудь, опять же ночью, полагая, что в темноте все выглядит в несколько раз страшнее, и душило каким — то странным образом, не прикасаясь лапами, да так будто никак не хочет навредить, но оставляло синяки на теле и по — прежнему насылало кошмары. Било на кухне посуду, как раз тогда, когда удавалось уснуть, разбивало и куриные яйца, то кидая их в стену, то на пол. Наконец, оно посягнуло на самое святое — конфеты и шоколад. Лопало оно их или избавлялось из вредности установить не получилось, но фантики подсказали, что большую часть времени объект наблюдений проводит в его комнате. За всем этим легко был упущен приезд Славы. Влад опомнился ночью, и хотел немедля ввести его в курс дела. Будить человека следует осторожно, без злых умыслов. Влад пришёл в его комнату тихо, ступая на носочках, переминался с ноги на ногу, раздумывая, стоит ли тревожить путника после дороги, поглядел на свои пустые руки, обвел взглядом комнату и присел на край кровати. Припомнилось, что с лейкой до горшков за все время он так и не дошел, а многие растения от недостатка влаги умирают, высыхая. Ладонь опустилась на спину спящего, опустилась к пояснице, и неторопливо поднялась к выпирающим лопаткам, маленьким и острым. Нет, за это его винить не станут, Слава поймет и не осудит. Наверное. Влад безмолвно зашевелил губами в попытке прошептать какие-то слова, позвать по имени. Занавеска, гоняемая ветрами из открытого окна, легчайшим для ушей шумом действовала на нервы. На этот раз Влад решил окончательно, что дождется утра, заодно обдумает, как правильно извиниться. Любо, что глубокое бесшумное дыхание Славы не встревожилось, и тело никак не отреагировало на попытки потревожить сон, он продолжал спать лежа на животе, с одной только оголенной шеей и ступнями, руки покоились на откинутом одеяле. Вопреки умиротворенному выражению лица, чувствовалось бессилие, наслаждение долгожданным сном, крепким и обволакивающим, которому никакие кошмары не помеха. Пряди волос у лба запотели, отчего красиво завились. Влад отвел взгляд и собрался уже встать, как услышал тихий голос: — Че случилось? — Слава, не открывая глаз, пытался быстро вспомнить, что происходит и где он находится. — Умер кто? — Пальцы, ласкающие сквозь ткань, успокаивали и убаюкивали, по их вине дыхание стало громче, прерывистее. .— Мне кажется, у меня в комнате что-то есть, — Влад продолжил водить ладошкой, умышленно, посчитав, что так правильнее и скроет всякие подозрения — вовсе он не пользовался ситуацией, чтоб унять резкий прилив нежности. — Тревожит сновидения каждую ночь. — Злыдни? — послышалось предположение. — Ложись ко мне, здесь тихо. Влад опешил, сам не понял, как вскочил на ноги и, потеряв равновесие, неловко отшатнулся. Уши его моментально стали гореть: — Еще чего, не собираюсь я ничего подобного делать. — А, брезгуешь. Сейчас, поменяю белье, — Слава присел на кровати и стал тереть глаза. — Включишь, пожалуйста, свет? Точно не злыдни? — Он прервался на зевоту, проморгался, привыкая к освещению. — Они обожают ночью цепляться на улице. Ничего, сейчас решим. Говорил же я тебе, что этажом ниже живет.… Да, она нам поможет. — Точно не злыдни, не похоже. Я рисовал солнечный знак — не реагирует. Боюсь, твои зоркие глаза не могли не заметить, что наши растениям на вид немного увядшие, что им будто бы плохо, но не сердись, я завтра что — нибудь придумаю и все исправлю, обещаю. Слава поглядел на Влада и мгновенно спохватился. Лицо и глаза его были опухшими, сама кожа светилась болезненной бледностью. Движениям не хватало энергии, и даже взгляд отличался, стал пустым и тусклым. Весь он выглядел вялым, непривычно медлительным, с подрагивающими плечами, будто готовился заплакать или потерять сознание. — Велес тебя храни, о цветах он думает, да ты на ногах еле стоишь. Сядь. Ну даешь, ты когда в последний раз спал? Никого не звал? Не говори, что было интересно, и ты все терпел, чума. Давай я схожу за целительницей или доктором? Может, сделать сладкий чай? Влад отрицательно покачал головой, уверил, что он в полном порядке, однако задумался о своем внешнем виде. Похоже, последним, что собирался сделать сосед — это умыться холодной воды и вернуться, затем чтобы поменять постельное белье, однако Влад не дождался. Прилег, опустив голову на подушку. Напоминание о сне подействовало как заклинание. Как же ему захотелось спать. Кровать была приятно нагретой, в нос било что — то вкусное — словно запах цветов и трав смешался с запахом чужого тела. Он слышал приближающиеся шаги, и с чего — то решил, что ночь они доспят вместе. Это же станет отличным прогрессом в их отношениях, за такое неизвестному монстрику, приблудившемуся из глубин Нави, он отдаст честь и пожмет все лапы. Или не пожмет. Слава, застав Влада спящим, накинул на него одеяло и закрыл окно. — Резинка давит. Парень собирался покончить с этим быстро. На его беду схватить резинку, да потянуть ее, чтоб слезла с волос не получилось без прикосновения к ним. Такие мягкие, да густые. Одна прядь выскочила, полезла на лицо щекотать глаза. Пальцами Слава завел ее за ушко. Влад сквозь сон, толкнулся, будто в поисках руки, чтобы прижаться к ней в благодарность, и как тут не поддаться, не погладить ледяную кожу щеки. В голове крутилось одно слово. Блять. Что за ебучие нежности к другу? Ему это не нравилось, совсем не нравилось. так сильно не нравилось, что сердце забилось, и громкий стук казался дрожью тела, дрожью комнаты. Плохой знак, который следует выбить из головы интенсивной тренировкой или вечером на турниках, иначе жить вместе без неловкостей не получится. Слава надел первые попавшиеся вещи на полке прямиком на пижаму, выключил свет. Если б и что — то сложилось, рассудил он, то ненадолго, как со всеми остальными.       Они еще долго вспоминали их первую встречу с искренним смехом и теплотой. Его сиплый после пробуждения голос, распущенные, торчащие во все стороны волосы, смятая руками во за время короткого сна шелковая рубашка. Как он наклонил голову к плечу, будто в ней внезапно появились тонны железа, прижал руки к груди и собирался что-то высказать Славе, как до его сознания дошло, что в комнате находится кто-то еще. — Сударыня, — Влад резко отвел взгляд, поклонился, смущаясь того, что неприлично долго всматривался в лицо девушки. Он не успел удивиться ее золотистым волосам, собранным в высокий хвост. Украшенные на затылке тесьмой, по длине они не уступали волосам высшим жриц, что общались с духами предков и единожды в жизни с богами. Через плечо была перекинута сумка, набитая свитками и бумагой. Влад выпрямился и пригляделся. Готовый поклясться, что выглядываемые из сумки футляры свитков и они сами точь — в — точь как те, что он видел в архиве. — Прошу прощение, — он снова поклонился, — Ваше благородие. Девушка же разглядывать его не стеснялась — в упор поглядела на вырез рубашки, едва не доходящий до пупка, на гладкую грудь. На приветствие ответила кивком головы, продолжая четко, но быстро, она спешила уйти, декларировать рецепт и дозу то ли зелья, то ли отвара. Одета была просто, в дружеском визите не было нужды в княжеском костюме, а взгляд, осанка и высокий рост выдавали могущество, что — то сильное и мудрое, коим вся ее сущность была окутана. — Это мой близкий друг Влад, — разбавил неловкую тишину Слава своим звонким голосом. — Мне давно не встречалось это имя, — мягко сказала девушка. — На этот раз одно из настоящих? — Она выждала паузу перед прощанием. Влад вздрогнул и занемел. Теперь настала и его очередь молча кивать головой. Его страхи, как он узнал позднее, были совершенно напрасны, более того, их гостья знала не только кто он, но и то, зачем Совет дал разрешение на его пребывание в городе. — Мир вашему дому, судари. Собирайся, — обратилась она вновь к Славе, — через час встретимся у арки. Дверь закрылась. Влад опять покачал головой. Пока в мыслях он пытался понять, насколько смешно и нелепо выглядел, считают ли его теперь посмешищем, Слава смотрел на его опущенные ресницы и шею. Он попытался отвертеться, сказав, что должен проверить, готов ли сонный отвар, на что услышал цоканье и недовольство — неужто он и правда считает, что студент первого курса неспособен самостоятельно сделать такое простецкое пойло? — Значит, ни слова за три месяца, что наша соседка, к которой ты ходишь по ночам, не какая — то там ведьма, а сама помощница градоправителя? Невероятно, ты не доверяешь мне подобные факты, — проворчал Влад, присаживаясь на чужую кровать. — Ну, и ты мне не сказал, что у тебя имя не одно. — Слава усмехнулся, протянул ему стакан. — Квиты? Квиты. А она еще и договорница Великого князя, круто, да? Тебе нужно выпить все до дна и хорошо выспаться. Не кривись, добавил для тебя сахара. Злата не простила, если бы я позвал кого-то другого, она вот несколько лет набирается опыта общения с духами, ну, важно это для нее, как для тебя твои книги и рисунки. Влад задержал дыхание и стал глотать снотворное. Знания не подвели и в этот раз. На вкус отвара нельзя было пожаловаться, но консистенция и запах напоминали жижу из помоев — малозначительный пустяк, учитывая его лечебные свойства и быструю эффективность. Тепловатая жижа. На ее готовку необходимо три часа, следовательно проспал в первый раз не более четырех. — Благодарствую, сударь, мне в очередной раз льстит Ваше внимание. Лучше поговорим вечером. Нет сомнений в том, что мы оба истосковались по обществу друг друга и нам есть, что обсудить, ведь так? Голова стала такой тяжелой. Не будешь против, если я прилягу? — Да ложись, мне кровати не жалко, — ответил Слава, но Влад уже не слышал. Он поглядел на то, как парень стащил одну подушку вниз, и двумя руками ухватился за нее, крепко обнимая, чтоб устроиться поудобнее. Во сне. Наверное, привычка. Маленькая и грустная привычка, из — за которой оставлять его вновь одного не хотелось, вопреки всем одам одинокой жизни.