Иллюзия

Время, как и задумывали боги, текло с наделенной быстротой, проворно и ловко, оставалось незамеченным внимательнейшими существами всех трех миров. Казалось, что недавно Слава рассказывал о причинах своего отъезда из города в сентябре. О том как крестьяне прятали головы от палящего солнца и возделывали землю, держались вместе, чтобы уберечь друг друга от злобных духов и не угодить к полуденницам, собирали и делили урожай, не забывали подносить дары полевикам и готовить для них ночлег до следующего воскрешения весной, молились и распевали песни. Из города пропали почти все травницы и алхимики, некоторые ученые и преподаватели — никто не желал упустить возможность провести сборы в подходящее время и снискать одобрения у луговиков и их братьев травников. Холодало. В небе все чаще показывались стройные линии перелетных птиц. Он вновь собирался уехать на пару недель. Семьи обязаны собраться вместе и в середине ноября, для совместного труда, подготовиться к зиме, и проведения ритуалов. Славу, казалось, не утомляли ни мысли о долгой дороге, ни учеба, ни работа, ни встречи с друзьями, не волновала мысль, что свой отпуск он проведет не так, как планировал. Не помочь родителям было для него неправильным поступком, не по — пацанским понятиям отнекиваться от обязанностей. Городские нравы крестьяне недолюбливали, нечего было и говорить о том, как они относились к веяниям моды, болезни, которую растаскивали купцы по всему миру. Ни тебе спортивного костюма, ни удобных футболок. Единственная косоворотка, та что на выход, несмотря на все усилия сохранить ее белоснежный цвет, превратилась в изношенный и потертый кусок ткани, в такой и в поле выходить стыдно. Пришлось заказать у мастерицы новую, с тяжелым вздохом стащить из собственной полупустой копилки несколько монет. Влад предложил помощь — почему бы ему не нарисовать для Славы, точнее для его новой рубахи, узор? Получит новые знания о чуждой культуре, знания для него важнейшая часть жизни, и сэкономит время друга. Именно с этой мотивацией он весь следующий день пролистывал книги по костюмологии, несколько лекций о народах, проживающих на континенте, их предпочтениях в религии и культах, и в церемониальных одеждах соответственно, но бросил это занятие, ибо ни черта не знал о происхождении соседа. Под вечер ему вздумалось прогуляться около храмов, осмотреть послушников и жриц, в чьих одеяниях также ярко выделялись знаки почитаемых ими богов и богинь. В длинной темной мантии, прикрывающей его тело, с капюшоном на голове, натянутым так, что в полумраке казалось, что вместо лица — сплошная тьма, и быстрой походкой, Влад походил на чернокнижника, чем привлекал внимание прохожих. Заметив их взгляды, он насторожился, вспомнился разговор среди студентов о городской легенде, «темной секте», чьи последователи промышляли после заката и искали среди горожан жертв. Осмотревшись по сторонам, Влад скинул капюшон и отправился в сторону дома. Ненароком угодил он в центральный корпус библиотеки, находившийся по пути, обошел около четырех десятков шкафов с книгами, несколько отделов. Все не то и все не так. Ноги набрели на лестницу, ведущую в просторный зал со стеллажами. Нет посетителей, нет персонала, нет охраны. Где — то наверху хлопало незакрытое окно и слышались протяжные завывания ветра. Архив со свитками пусть и выглядел обыкновенно, вызвал восторг. Охраняемые печатями заклинания? Произведения запрещенные в других странах? Влад проверил первый попавшийся под руку свиток, попробовал надорвать. Не получилось. Есть протокол, а на нем, как и положено, печать. Печать в виде герба города. Он провел глазами по написанному на первых двух золотистых страницах, свернул свиток и положил на место. Взял второй, затем и третий. Информация о проделанных работах, поступления в казну, прочая околесица. Совет вел подобие заметок о всех доходах и расходах, планах, просьбах, законах, словом, сплошная скукота. Уже будучи дома Влад сделал несколько эскизов на бумаге, немного позднее показал их, и смущенный тем, как Слава искренне его благодарит за такую чепуху и весь светится от радости, как и ожидалось, съязвил и заперся в комнате. И все же, не чаще двух поздних вечеров в неделю, сам же наведывался к соседу в комнату — ему нравилось проверять как точно переносится узор и не стерся ли с ткани рисунок, не более того, но их совместные посиделки затягивались до глубокой ночи, порой и до рассвета. Настроение тут же поднималось, быть может оттого, что и для одного, и для другого дом стал местом, в котором напряжение сменялось теплыми чувствами спокойствия и безопасности. Можно очень долго копаться в себе и бродить с восхода луны по улицам, пытаться писать статейки для студенческой газеты, собираться на светские вечера представителей своего вида, заниматься саморазвитием, перебирать почту и вычитывать рецепты для ужина с ненавистными овощами, зазубривать страницы из толстенного бестиария. Или зайти в другую комнату, отдохнуть, и наблюдать как сквозь светлую кожу, с нее сошел полученный во время первого отъезда загар, виднелись бирюзовые вены. Правая рука то поднималась, то опускалась вслед за иглой. На обеих руках — разбитые и стертые костяшки: «бил жесткую грушу в зале». Порой Слава отвлекался, чтобы подуть на них, на темные круги синяков, или пытался оторвать созревшую корочку, если таковая имелась. Ему нравилось видеть кровь. Есть кровь — ты живой. Нет крови — ты нежить. Влад бесился с этого, не садился рядом, предпочитал место за столом и не подходил близко, фыркал и одергивал словами, что это не гигиенично и сдавливал язык, да так, что даже его несозревшие и подпиленные у стоматолога клыки, впивались до крови. Слава всякий раз одинаково раскладывал нити на полу, сидел, сдвинув колени и упирался выпрямленной спиной в кровать — попробуй сутулиться, когда сосед рядом и не получить замечание. Его сосредоточенный взгляд отвлекался от рубахи из — за усталости глаз, да и не взглянуть на Влада, не терявшего любовь к красивым нарядам и украшениям и дома, было тем еще испытание. На столе скорее от привычки, чем от необходимости, горели восковые свечи, и их огонёк назойливо отражался в темных глазах. Каждое проделывание нити в узкое ушко иголки, каждый вышитый стежок, каждый опущенный взгляд на нарисованные линии, каждый вечер, занятый вышивкой. Как проказа все это цеплялось, изводило и не давало Славе покоя. Пустяки ведь какие, что на него будут обращать внимания взрослые и в этом году, разглядывать, отправлять с мелкими поручениями, после чего невинно дергать занятых разговором дочерей за рукава сарафанов, советовать его кандидатуру и шептать о достоинствах аккуратных хозяйственных мужей, пустяки что и в этом году родители будут намекать на женитьбы, внуках и в его присутствии громко, со слезами на глазах, молиться богам о том, чтобы он выздоровел и стал нормальным. Влад постарался для него, пусть и сказал, что это было только в его интересах. Наивная причина для странной убежденности в том, что нужно приложить все терпение и старание и никоим образом не позволить собственной неусидчивости испортить узор. Таким этот Влад казался непонятным — вроде ворчит как дед, а руки измажет чернилами совсем как ребенок, как посмотрит злым взглядом, что и говорить с ним перехочешь, потом начнет шутить и смеяться, прикрывая розовато — красные, подобно зернышкам его любимых гранатов, губы рукой. Руки у него в одно и то же время худые и бледные, строгие, но с виду нежные. Ноябрь радовал проливными ливнями и грозами, и остаться дома, в тепле и тишине, прерываемой раскатами грома, стало особенно приятно. Город вернул прежнюю тишину и возможность бродить по темным переулкам и тропам, не страшась застать какое — либо существо. Парк совсем опустел. Во время укоротившихся прогулок Влад молчал и иногда сводил диалог к длинным речам о пороках человеческих, о том, как пугает знание того, что только боги сотворившие мир понимают устройство ими созданного. Хоть в мыслях и звучали призывы замолчать и поговорить о чем — то пустом и неважном, ничего не выходило. Существует же на беду люди и вампиры, с которыми хочется говорить не из вежливости, только потому, что так принято в обществе, с ними хочется говорить, чтобы стать понятным и понять их. Влад стыдился своих откровений; он осторожно касался мочки уха и поглаживающими движениями потирал прокол или теребил сережку, переходил на невнятный шепот, смотрел под ноги, взглядом пересчитывая камни. Звучал его голос убедительно, сменяемые интонации передавали настроение, но все, что оставалось собеседнику — внимательно слушать, с пониманием того, что ничего не понятно, ни одно из названных имен философов и художников не известно, и задавать порой очень глупые, вопросы, использовать их как способ вызвать подобие улыбки. Иногда Влад прерывался, поднимал взгляд и осматривал окружающий вид. Природа успокаивала одним своим существованием. С подозрением он следил за воронами, беспокоился, что те на совместной прогулке передадут письмо. Слава выдергивал из мыслей, просил продолжить. Эти разговоры подталкивали его на размышления о таких вещах, о которых размышлять не хотелось, жутко и трудно, как расковырять чем — то острым свежую рану. Все живущие когда-то умрут. Все живущие или ошибка творцов, или следствие их экспериментов. Все прекрасное, что они видят каждый день, станет ничем по одному только велению. Ну что ему с этого, если с утра опять идти на работу затем на учебу, или наоборот, в перерыв пытаться готовиться к учебе, думать, хорошо ли, что наконец-то появилась стабильность и уверенность в следующем утре или переживать, что каждый день практически не отличается от другого. Ему нравился голос Влада, такой спокойный и красивый на слух, точно подтачивался к публичным выступлениям, этого хватало, чтобы выслушивать от него все что угодно. — Да ну тебя, — отозвался Слава с грустью, пряча обветренные ладони в карманы. — Смерть — это что-то типа урагана, неприятная, хуевая, хер знает, когда появится, но такая же естественная хрень как прыщ на плече. Да противно, да больно. После смерти зато скинул тело, свалил в другой мир, никаких забот; качаться не надо, есть не надо, волосы щеткой чесать тоже. Один покой. А прикинь, мы бы не знали, что с душой будет или «там» ничего не было. — Это было бы ужасно, не представляю жизнь еще более бессмысленную, чем та, которая обрывается после остановки сердца. Как же там в этом мертвом мире все устроено? — Влад сдвинул брови, с ленивой томностью поднял руки, чтобы поправить воротник рубашки. Едва в ногах чувствовалась усталость, как он переставал подстраиваться под широкий шаг друга и намеренно, держа осанку, шел медленно. — Ты точно что-то знаешь об этом. — Я? Попутал со своим «знаешь это, знаешь то», малец, я чудом школу закончил. — Что не уменьшает твоих обширных знаний, не спорь. Думаешь, мы сможем встретиться? Как помнишь, в той предпоследней книге? — Влад пропустил мимо ушей замечание Славы, что книги ему читать бесполезно. — Кровавая бойня. Стаканчик любви. Смерть, и щепотка философии. Жертва встречает убийцу в раю, и недоумевает, как такое возможно? Ах, не вспоминай, это так, отличное бульварное чтиво. Чисто теоретически, умрет один из нас раньше другого, и решит дождаться. Встретились бы или все это вымыслы? — А, ясно. Все думаешь, что будет после того, как меня отравишь своими кулинарными шедеврами. Они замедлили шаг одновременно. Подул, становившийся все холоднее с каждым часом ветер, зашумел листьями, чем спугнул вспорхнувших птиц, и будто нарочито убедил этих двух остановиться и посмотреть друг другу в глаза. «Опять двадцать пять, — надумал Слава и отвел взгляд, — достал его, точно думает, что таращусь как извращуга». Просто интересно смотреть на Влада, чудилось, никто в городе не переплюнет его любви к черному цвету, жестикуляции, и привычку заворачивать поверх рукавов пиджака манжеты рубашки, украшать палец кольцом с овальным аметистом, вместе с серебряной цепочкой — оберегом, полученной в подарок, носить на шее узкие брыжи и так здорово подводить глаза. — Да — да, и о том, сможем ли мы вместе переродиться в одно время, в далеком будущем? — Влад начал идти. — Один из мудрецов предрек, что род человеческий сотворит нечто такое, что боги и богини не стерпят. В наказание оставят людей одних и уйдут в другой мир. — Мы с тобой — то причем? На кой хер тогда рождаться и наказанными жить, несправедливо как-то. Твой этот мудрец, припоминаю. Учил че-то там про него для зачета. Показывался этот парниша людям давным-давно, в то время рубили всех, кто с магией на ты. Пытался повлиять на царевича, решить конфликт мирным путем, и его самого чуть не сожгли на костре. Он же из этих, верно? Из сосущих и клыкастых. — Ты прав, — Влад вздрогнул и неестественно быстро скрестил руки на груди. — Не стоит говорить «сосущие», лучше просто — «вампиры». Словом сосущие ваши северные друзья называют тех… — голос смолк, парень едва заметно улыбнулся. — Ах, пустяк. Так вот, представь, перерождаемся мы в одной местности. Ни магии, ни чудес, ни религии, ни других рас. Интересно, чем бы все занимались? — Интересно, как я б с тобой знакомился, ты людей на дух не переносишь, ептыть, я тебе сегодня завтра надоем, а ты тут о второй жизни базаришь. — Судьба сведет нас, не переживай. — Судьба? Ты че? Сам говорил, что не веришь, что это фуфло. Замерз? А вижу, дрожишь весь как кот перед горячей кашей. Пальто б хоть накинул, чума, зима, типо, скоро. — Слава, не дожидаясь его ответа, расстегнул молнию на куртке, и снял ее с себя. Это уже вошло в привычку, накидывать верхнюю одежду на плечи того, кто шел рядом и дрожал от холода, жалеть их. — Да не брякай ты мне тут, я вырос в месте, где погода суровее, мне этот ветер как летний бриз. Ну, что-нибудь да делами, работали и выпивали. Мало что изменилось бы, разве что обвиняли во всех грехах не других, а самих себя. И это, тут у нас все эти вещи с перерождениями считаются такими… ну, личными, интимными, так что с сударынями такое аккуратнее обсуждай, это типо как намек на женитьбу. Так кого там сосущими называют? Ого, пацан, да у тебя и уши краснющие от холода. Влад поравнялся со Славой, подошел вплотную, встав на носочки и дотронулся до его плеча. Все для того, чтобы тихо прошептать значение этого слова, и прикинуться, что тот прелестный румянец смущения, цветущий не то только на его ушах, вызван именно этим разъяснением, никак не жестом внимания и не замечанием, уж конечно не удовольствием от запахов, исходящих от волос и олимпийки. Слава поддерживал Влада и в те дни, когда они почти не виделись. И тогда, когда Влад становился все печальнее и печальнее, терял желание говорить, когда его молчание, будто залечивающее невидимые раны, становилось невыносимым раздражением для окружающих, он все чаще оставался в комнате и бродил по улицам в одиночестве, не смотрелся в зеркало и с безразличием относился к внешнему виду. Виной всему — ни то экзамены, не какая-нибудь очередная проверка знаний, шанс узнать, годится ли он для выбранной профессии, и есть ли смысл остаться в городе на ближайшие несколько лет, ни то переписка с родителями и родными, от которой появлялись навязчивые мысли. Влад жил как человек, но таковым не являлся, он запутался, что он такое, хотя прекрасно знал и понимал ответ на этот вопрос. Письма родителей все чаще имели один и тот же подтекст. Как только он видел упоминание о крови, укусах и обращении все остальные слова превращалось в бессмысленное украшение. Писал и сам двоюродный дедушка, в шутливой манере рассказывая о карикатурной обстановке внутри клана, прикреплял вырезки остроумных анекдотов из газет. Его писем боялись все члены семьи. Граф имел полную власть и право жестоко расправиться с теми, кто ослушается данных им приказов. Боялся их и Влад, не осознавая своего преимущества среди остальных, боялся, что увидит приказ укусить выбранного для него человека. У него не хватит духа — у него внутри нечто оседало неприятным осадком и сдавливало горло, когда глаза подмечали синяки и царапины. Всего четвертый месяц знакомства, вполне приличный срок для принятия простого решения — свои клыки в артерию Славы никогда и ни при каких обстоятельствах он не вонзит. Ему везло, что дедушка считал его совсем ребенком и советовал стоять вниз головой и часто медитировать — авось так улучшатся способности. Писал и письма серьезные, подсказывал, с кем стоит вести близкое знакомство на вечерах, кому верить категорически не стоит. Влада тяготило, что ему пророчат золотую беззаботную жизнь, лучший брак и сильнейшие способности, этим он делился с дедушкой. Да к Чернобогу это все, куда приятнее быть самым обыкновенным и свободным от обязательств. В самом конце каждого письма оставалось место для нескольких предложений — Влад не скупился писать, что сильно любит свою семью и благодарил за оказанное внимание, пусть и подобная эмоциональность не приветствовалась. Владу бы хотелось подыграть всему клану, вывернуть себя наизнанку и сделаться тем, кем все были бы довольны, и тем же временем, какое удовольствие доставляло делать то, что хотелось, спотыкаться об свои же ошибки и получать новые впечатления от жизни. В чем Влад был уверен наверняка — своими выходками Славу он если и не достал, то достанет. Их общение оборвется; встретятся они за чашкой чая, и чай этот станет горьким, противным, отталкивающим как только в воздухе повиснет молчание после замечания, того самого, что он слышал сотни раз — нужно измениться, стать другим, изменить характер и тогда все измениться. Слава воспринял перемену в их отношениях, как и все остальные в жизни, спокойно, смирившись, не думал, что нужно как — то вторгаться в личное пространство или стать инициатором разговора по душам. Всякий вечер по дороге домой он заглядывал в пекарни за горячей выпечкой, успокаивался тем, что оставлял в них отложенные с заработка монеты, или приходил поздороваться с приятелем в лавку сладостей, и за время беседы выбирал конфетки и сушеные ягоды, заказывал гранатовый сок. Гостинцы едва ли могли помочь, у их аппетитного вида была только одна задача — отбить желание поголодать. Большая часть суток, начиная от рассвета и заканчивая восходом луны, оставалась незамеченной из-за сна, ночью же, полный сил, Влад прогуливался или садился заниматься. Из-за суматохи он забывал о необходимости питаться и пить воду, принимать искусственную кровь, от чего быстро потерял любые силы и энергию. Изменения не в лучшую сторону собственного здоровья и самочувствия ему не нравились, дав немое обещание, что вернется к учебникам только после того, как исправит ситуацию, Влад составил распорядок дня. Это он подглядел как — то в соседней комнате. Раньше его забавляло, что кому — то приходится расписывать жизнь на бумаге, заключать задуманное разумом в короткие пункты, не полагаясь на то, что жизнь столь же хаотична, как и непредсказуема. Влада трогали жесты внимания друга, и всякий раз, когда он садился на кухне с чашкой травяного чая и завтракал десертами спокойными облачными утрами, завлекался чтением, чтоб снова не заснуть с восходом солнца, вспоминал, что это Слава выбирал и приносил все эти вкусности, розовел от смущения и радости. Их связывала дружба, неправильная, извращенная, и продолжится она недолго. Вампиры и люди предпочитали делать вид, что ни тех, ни других не существует, близкие отношения порицались не без причин. Да, в качестве способа охладить свой пыл, переосмыслить жизнь и окружение, общественные нормы и убеждения для Влада были столь же влиятельны, как для тирана мнение подданных. Он долго собирался отблагодарить — сладости на вкус были великолепны и таяли во рту — и репетировал, как отдаст потраченные деньги. Когда вместе с гостинцами на кухне появилась книга о демонах и прочих низших существах, связанных темной магией, книга запрещенная для обычных горожан, опасная и увлекательная, желание спеть оды в благодарность только усилилось. Одно дело задумать дело и совсем другое его осуществить. Слава опять где — то бродил, возвращался в разное время, чаще всего поздней ночью, переходящей в раннее утро. Разувался и шагал до комнаты на носочках, стараясь быть настолько тихим, насколько это было возможно для его громкой натуры, быстро засыпал, что Влад находил особенно очаровательным, ведь подстраиваясь под его дыхание, подхватывая его ритм, парень и сам проваливался в сон. Поначалу он счел поздние приходы ночной подработкой, но с набравшимися силами к нему вернулось и обаяние. Оставался стойкий, но слабый запах как в коридоре, так и на теле Славы. Запах чего-то изысканного и воздушного, цветочного и травянистого — пахло женскими маслами для тела и пикантными нотками парфюма. На разговор Влад решился только в последний вечер перед отъездом. За несколько дней до этого события, Слава сделался нервным и неуклюжим. Все переживания ощущались в теле неподъемной тяжестью, подобно камням, которые русалки повязывают жертвам на шее, перед тем как погубить души в мутных водах озер. Его рассеянность оставляла некрасивые царапины на коже во время бритья. Последний вечер перед отъездом он проводил дома. Днем успел прошмыгнуть на торговую площадь и купить домой продуктов, тщательно прибраться. Последний вечер перед отъездом. Мерцание огонька от свечей остается незамеченным, тихонько журчит вода, переливаемая из маленькой лейки в горшочки. Слава зевает, и ему в последнее время не удавалось выспаться, поднимает руки и тянется, чувствует, как мышцы отзываются приятной болью после тренировки. Влад появился внезапно, легонько напугал, что пальцы произвольно сжались в кулаки. Остановился в дверном проеме, пялясь в пол, с молчания переходит на быстрый лепет, так похожий на бред пьяного, из слов — благодарностей, чего-то неразбочивого. Поднял глаза. Слава улыбался, едва сдерживая смех. Он ничуть не злился, не было в нем и капли обиды — у него не было на это никаких причин — сознался, что и сам чувствовал себя виноватым, думал, обидел чем-то. Его внимание перешло на темно — зеленые листья, и рассматривая их, осторожно прикасаясь, на наличие пятнышек, Слава проронил, легко и непринужденно, что скучал по их общению. На Влада эти слова подействовали как заклинание, и он, поддаваясь тишине и уюту комнаты, странному запаху из перемешавшихся ароматов всех растений, их тел, сел на привычное место за столом. В атласной бельевой рубахе с вырезом, зауженных штанишках оголяющих щиколотки, в белых, в противоположность пижаме носках, держа спину так, будто все его тело пронизывала нить, он выглядел также красиво, как и забавно. Волосы были собраны в неаккуратный пучок, под глазами виднелись темные пятнышки из-за размазанной во время умывания подводки. Думал, что нужно ответить и нужно ли, опомнился, что выражение лица его равнодушно и взгляд как часто твердят со стороны, надменный и грубый. Пытаться выдавить улыбку не вышло. Вместо этого он заразился ею, подцепил после того как их со Славой взгляды встретились. Таким настроением нужно пользоваться. В таком настроении Влада легко можно было подтолкнуть на откровенный разговор, позволить ему выговориться. Тогда он отбрасывал тривиальные формулы, не пользовался заумными красивыми словцами, описывал воспоминания и чувства. Постепенно за все время к нему прививалось умение рассказывать увлекательно, живо и горячо, подобно Славе, перенялись и слова — паразиты. Он рассказывал обо всем, что приходило в голову; и о том, как купец, принявший его за иностранного путешественника, его знакомого — за переводчика, предлагал купить дорогие меха и отправить их сухопутным путем в Кяхту, как на торговой площади соблазняется предложениями о гадании, но не поддается. Влад забыл и о том, что нужно держать позу, подтянул одну ногу, и сутулясь, положил на нее руки, а на них голову. Обнимая самого себя таким спросом, он позабыл и о том, что нужно следить за интонацией, за звучанием голоса. Слава сидел на полу, занимался растениями, и пытался спрятать запачканные в земле руки и ногти, грубые, покрытые мозолями — перчаток он никогда не надевал, сидел боком. Влад рассказывал о своих путешествиях, о холодных штормов в Северном море до штиля тропиков, о всем, что видел в Хельсингере, Фалмуте и Тенерифе. О всеобщей бедности народов где-то там, далеко настолько, что казалось нереальным, о толпах тучных монахов и нищих, покрытых рубцами, несущих в телах отвратительные болезни, о колдунах — обманщиках, о неопытных целителях, забирающих жизни, и о тех странах и селениях, где есть все блага и справедливость. Для него все одно — всегда наступет день, когда ему захочется уехать, где бы он ни был. Слава покачал головой — ему, напротив, хотелось бы прожить жизнь в одном месте, родном и знакомом. Только вернулся из ванны с мокрыми, но чистыми руками — поймал на себе прожигающий взгляд. За внимание надо оплачивать вниманием, но рассказывать о собственной личной жизни казалось чем-то страшным и нелепым. — Ты это, малювать умеешь? Хошь, покажу портреты? Влад поглядел на показанные три портрета несколько секунд — ради приличия — этого хватило, чтобы понять художник талантлив, академическими знаниями подпитан также отлично, как все находящиеся в квартире растения удобрениями. Влад поглядел на три портрета Славы, на него самого, стоящего рядом в домашней хлопковой футболке и штанах. Ничуть не похожи. На портретах одинаковая эмоция — добрая улыбка и ясный взгляд. Глазам не хватало выразительности, их цвет передавался тусклым тошнотворным и грязным зеленым, на щеках не доставало здорового румянца, вместо него ржавели безвкусно набросанные красные пятна, напрочь загублены волосы. На одном из трех портретов и вовсе не была прорисована щель между передними зубами, были забыты и складочки — ямочки, намеренно, с целью не передавать «дефектов» внешности. Уродство — калечить красоту живого человека из-за слепого поклонения моде и стандартам красоты. — Художник — твой знакомый? — безразлично спросил Влад. Его возмущение перетекало в желание дать клятву — он нарисует гораздо лучше. — Да так. Мы столько лет с ребятами пытались собраться и скинуться на общую фотографию, чума. Так и не получилось. Знаешь, ну как бывает, у кого-то зуб выпадет или кто-то заболеет, то прыщ вылезет, то свадьба, то похороны, то настроения нет. А потом фотограф уезжает, и все, дудки. Ну покрутились, покрутились, и вот нас каждого по отдельности парниша нарисовал. Художник он вообще классный, а рисует как, ну прям точь — в — точь его работы, как фотографии. Ну, почти. Короче, малюет классно, а тута я вообще, весь такой типа красавчик, — Слава головой указал на портрет, который его слушатель больше остальных невзлюбил, убрал руки в карманы и так и остался стоять, не понимая, что с собой делать. — Видал? Раньше мой нос был аккуратнее, не то что сейчас, широченный. — Был тоньше и ровнее, — поправил его Влад. — Я и не замечал. Так это не ошибка художника? Позволь угадать. Сломали во время драки? Рухнулся с дерева? Нет, скорее всего с лестницы, когда ты спешишь, слабо завязываешь шнурки. Кто-то задел во время сбора урожая? Нет, точно с кем-то подрался. — С чего ты меня в драки записываешь, хер я на них клал, терпеть их не могу. — Слава нашел чем заняться, пара секунд и вот он уже энергично доставал из шкафа приготовленные сложенные вещи и убирал их в сумку. — Ну это, случайно магией задели, как подлечили после драки лодыжку вывернутую, так вот, чутка промахнулись и нос сломали. Теперь не исправить, наверное. На всю жизнь зато память, и лодыжка в норме. В комнате наступила тишина. Влад широко улыбался. Ему в голову пришла замечательная мысль. Он заломил руки перед собой, позвал друга по имени, тихо и тепло, уставился большими глазами в угол комнаты. Ох не подобным стоит заниматься перед завтрашним ночным свиданием с молодой герцогиней, свиданием, устроенным их родителями, Влад это понимал, и никак не мог повернуть мысли в нужное русло — ему еще предстояло обдумать, как завтра им обоим повести себя, чтоб взрослые окончательно отстали от них обоих. — Вячеслав, тебя никогда не просили стать натурщиком и позировать обнаженным? — Нет, — послышался уверенный ответ. — Никто не рисковал и не рискнет. — Если художник скажет, что с помощью натурщика желает улучшить свои познания анатомии, а научиться рисовать ягодичные мышцы — дело всей его жизни? За такой опыт никаких денег не жалко. — Художники того, смекалистые вроде. — Быстро цокнула молния сумки. Слава, ничуть не смущенный, спрятавшись за открытой дверцой шкафа, переодевал домашнюю футболку на законченную косоворотку. Он сглотнул. Влад, такая зараза, назло поменял интонацию голоса. Тихие, но напористые оттенки звучали в нем, слышалось и шутливое кокетство. — Не хочешь получить в бубенцы — не проси других показывать задницу, понял? Безбашенный, это все же знают. Завтра еще до храмов шляться, ну и хер ж куриный. — Так уж и быть, обойдусь без твоих упрашиваний и составлю тебе компанию. — Отказ Влада не расстроил, он чувствовал благодаря своим мизерным способностям, когда-то сосед будет ему позировать добровольно, чувствовал, что это непременно произойдет. — Вынужден отменить непридуманные планы. Ну — ка повернись, покрутись, покажись. — Влад почувствовал как теплая волна окатило тело. Он сменил позу, закинул правую ногу за левую, слегка наклонился вперед, осматривал вышивку, посадку рубашки. Глаза его спустились ниже, к узкому тазу. — Нет, лучше без пояска, нечего хвастаться талией, надоел. Я иду с тобой завтра, — проговорил Влад, —конечно, если ты не против и не берешь своих друзей. Должен же кто-нибудь напомнить тебе, что молитвы бессмысленны и что нужно и о себе молиться. Твои друзья захотят тебя провести, а у меня нет ни малейшего желания наблюдать за тем, как вы лапаете друг друга и разводите сопли, будто прощаетесь навсегда. Ты доведешь меня до ненасытного жердяя? Хочу разглядеть его получше и сделать наброски. Когда уеду отсюда, то больше нигде не встречу такое существо. После разойдемся, ночью у меня важные дела. — Да ну тебя. Без обид, мелкий, ты вообще знаешь, как это делается? — Богиням и богам до нас никакого дела. Нет, не так. Человеческая вера в богов не имеет никакого основания. — Не надо сомневаться в моих способностях. — И не думал. Ты эти свои книги и во снах видишь, ботан редкостный. Задашь трепку экзаменаторам зимой, то-то анекдот будет, если они узнают, что ты тот еще безбожник, похлеще двоедушника. Слава замолчал, снова переоделся в футболку так, что Влад сидящий так близко ничего не смог бы увидеть. — Это город свободномыслящих. Какие трудности могут быть в процессе чтений молитвы? Всего-то нужно как-то помахать руками, поклониться пониже, чем когда встречаешь незнакомых сударынь, что-то там промолвить, и «попросить душой». Мне непонятна эта часть требования, чем же желание, исходящее от нашего мозга отличается от желаний духовной части сознания, души? — Чума, помахать руками? Попробуй это сказать почитателям Догоды, их молитвы — песни и танцы, за благословение Квасура пьют медовуху, — Слава уселся на кровать, тихонько посмеялся. — Помахать руками, ну сказанул. Ну, как тебе это объяснить. Вот представь, что ты хочешь разбить кулаки об чье-то лицо… Нет, не так, меня этот пример в детстве пугал. Да никак это не объяснить, с годами приходит. Это, бледнолицый, хочешь пойти со мной потому что интересно на обряды посмотреть? — Еще бы, для меня эти храмы ценны как объекты архитектуры. — О как голосок запек, во как оно значится. Влад пригляделся в пламя свечи. Ему показалось, что язычки огня неестественно дернулись. Ничего постороннего в комнате не присутствовало, это он знал наверняка, и в тоже время, ощущалось, что кто-то наблюдает за ним. — Докажешь мне, — начал Влад неуверенно, — что боги слушают людей и выполняют ваши просьбы, то я сделаю все, что пожелаешь: отдам целое состояние, поместье, добуду любой статус, какой захочешь, оставлю киоск с этим твоим любимым блюдом из тонкого теста и бурды. — А если нет, то я торчу желание тебе? Идет. Интересно, как ты заговоришь, когда поймешь, что ошибался всю жизнь. — Ошибусь так ошибусь, будет мне уроком. Давали бы людям все, что они просили — не было голодающих и мучительно больных, весь мир превратился в воплощение хаоса как минимум. Завтра ты попросишь что — нибудь для себя, скажешь мне и посмотрим, как скоро ты это получишь. — Для себя? Не, у меня сейчас и так есть все, чего хочу. Патлатый ты такой, а волосы сыпятся и сыпятся, ну так это вообще норма с твоим рационом. Заебывает убирать твои волоски с раковины, бесишь прям. Пусть к весне, ко дню великого Велеса праздника, твои волосы разростуться здоровыми до лопаток. — Охохо, так значит весной ты станешь моим натурщиком и я отработаю технику рисования ягодиц. Ты же понимаешь, что если я и начну есть правильно, так, как нужно мне, они не вырастут за такое короткое время? — Порешали, короче. Тебе это, че надо? Привезти может? — Да, привези мне такой острый кинжал, чтобы я сумел проколоть себе сердце, когда меня все достанет. Ложился бы ты спать, вид у тебя в последнее время совсем измученный. И не подскакивай спозаранку. — Влад встал, одним движением одернул рубашку, чей вырез успел съехать и обнажить часть гладкой груди. — Пойду подумаю, что завтра надеть. Первое впечатление нельзя произвести дважды, как и последнее. Кто знает, как этот день день Сварога пройдёт для тебя. Сосватают и ты не откажешься. — Ну давай, покаркай мне тут, сам лично за твоими ядами припрусь. У тебя плохо выходит делать вид, что моя помолвка расстроит. — Расстроит конечно, тогда придется искать уборщиков и платить им. Мечтаю поскорее спроводить тебя, запереться в комнате и спокойно наслаждаться одиночеством. Теперь точно, буду есть одни сладости и хлопать дверьми. Неужели, целые две недели никаких замечаний про шоколад и легкую одежду, никаких овощей! Из совместный день выдался беззаботным, полным смеха, заполненным уличной едой, но и у него, как и у всего остального в мире, существовал конец. Слава посмотрел на Влада, отвернулся и почесал шею. На вокзал надо, а тут вот, дело такое непростое. Впервые ему сложно подобрать нужные слова, и неловкость молчания давила и при этом казалось такой смехотворной. Просто ведь, как моргнуть, прикосновения этот чудик терпеть не может, значит трогать его нельзя, обнимать типо тоже, да и при всех на виду обжиматься на глазах у всех не хотелось. — Надышался благовониями, улыбашка? — подразнил Влад. На нем был однотонный изумрудный костюм, круглые серебряные серьги, скрываемых иногда от взора из-за распущенных волос. Слава, как только увидел его утром, не сдержал комплимента. Он и не мог мечтать так одеваться и выглядеть настолько роскошно — неприступно. — Чума, как быстро потемнело. Ну это, может тебя проведу, мелкий? Мало ли, пристанут как в тот раз. Эт не очень приятно, ну типо, когда пидором кличут и петухом. — Нет, хочу погулять в одиночестве и поразмышлять. К тому же, ночью у меня неотложные дела, надо настроиться. Давай, до встречи, — Влад отвернулся, поднял руку, планировал помахать и уйти, даже сделал несколько шагов. И передумал, собрался с мыслями, для спокойствия сжал пальцы. Он вернулся. — Помню о твоей строгой диете и строгом начальнике и о том, что требование к работе — хорошая фигура. Один раз я уже соблазнил тебя своей выпечкой, вдруг получится еще раз. — Две плитки шоколада из сумки были вложены в мозолистые широкие ладони. — Этот шоколад из страны... Охохох, тут ее называют Жаркой. Уверяю, такого вкусного ты никогда не пробовал. Возьми ее в дорогу, но лучше съешь прямо сейчас — успокоит нервы. Я чувствую, ну, мне кажется, ты сегодня весь день словно весь день по саблям босиком ходишь. — Ты че, этот шоколад стоит как целый дом. Не, спасибо, не надо, я не лорд и не герцог и не князь, мне такое жевать не положено. — Глупости это все, Слава, тебе наговорили чепуху, она стоит как обычная шоколадка, это купцы здесь заламывают цены и рассказывают бренди. Все тебе положено, ты же человек, еда — это просто еда. У меня остался сюрприз. В этом конверте заговор, белый, успеешь выучить в дороге, если сваха придет к тебе домой, прочитай его, она передумает. — Зачем ты это все делал? — Да так, для себя. Съедешь и придется жить с каким-то придурком. Кто тогда меня будет успокаивать перед свиданиями? — Влад сделал шаг назад. — Ты ведь не женишься, да? Не собираешься? Знаю я вас женатых, на друзей у вас не остается времени. — На друзей, Влад? — Слава посмотрел на него. Он явно ждал каких-то слов, но они так и не были сказаны. — Нет, не собираюсь. Бедному жениться — день маленький. Ну давай, не скучай по мне, не плачь. — Еще чего, делать мне нечего скучать по твоей мордашке.