that letter

      Прошло три месяца с тех пор, как на его плечи была возложена тяжёлая кровавая мантия короля Йокогамы. Чуя всё ещё не мог свыкнуться с этим: по привычке вставал у края стола, хотя должен был сесть в кресло; после написания отчёта словно бы ждал какой-то проверки, хотя именно он был высшей инстанцией; ставил на шкафчик у раковины новые рулоны бинтов, а потом одёргивал себя — теперь они никому не были нужны. Прошло уже три месяца с тех пор, как гроб с телом Дазая опустили в землю. Было как-то странно говорить «телом» — Чуя словно не верил в то, что этот ублюдок мог действительно умереть, но его еще едва здравомыслящая сторона с горечью убеждала его в обратном. Он видел это. Как Дазай пролетел мимо окна, как его алый шарф развевался на закате, пока он летел мёртвым грузом вниз. И Чуя видел — ох, он видел — его останки. Разбитую голову, превращенную в кашу силой гравитации; сломанный позвоночник, выступивший из кожи и раздробившийся на малые части; торчащую из шеи кость и неестественно изогнутые конечности. Чуя хотел бы не видеть этого, но он видел, и это видение являлось в самых страшных кошмарах, напоминая ему о том, что теперь он совсем один.       Хироцу появился вечером на пороге его квартиры. В руках он держал черный конверт, скреплённый знакомой именной печатью, внутри которого брякала какая-то непонятная вещь (Чуя определил, что это флешка). Хироцу поклонился, сказал, что Дазай-сан просил доставить это в случае его смерти, а потом ушёл. После этих слов конверт стал до невозможности тяжёлым, и Чуя с радостью выкинул бы его в окно, сжёг, лишь бы не видеть, что там написано. Но трясущиеся и ватные пальцы сами надломили сургутовую печать, достали флешку и воткнули её в порт ноутбука. «CHIBI (D:)». Дазай, похоже, смеялся над ним даже из-под земли. Внутри было множество папок — Чуя сразу узнал один из их подростковых шифров, когда они кодировали документы и прятали их по разным местам. Чтобы получить один общий текст, нужно было создать текстовый документ и назвать его определённым кодом, но в этом и была сейчас проблема — Дазай всегда сообщал ему код заранее. Сейчас же у Чуи не было ничего.  — Засранец… — прошипел парень, создавая документ и пробуя кодовые имена их миссий. Вечер обещал быть длинным.       Час спустя, когда не проходили даже те названия, на которые Чуя был готов поставить свою жизнь, он начинал медленно разочаровываться и подозревать нечто другое. Дазай, наверное, действительно его ненавидел. Он мог подкинуть ему такую флешку, дать надежду на последние слова (потому что кроме сухого завещания, написанного чисто юридическим языком, от него не осталось ровным счётом ничего), а потом оставить Чую с носом, на самом деле не написав никакого письма. Это ведь Дазай. Чуя вытащил из-под стола недавно открытую бутылку и сделал ещё один глоток — у него не было сил продолжать это трезвым (возможно, алкоголь был виной названий «chuyass» и «dazai king»).  — А ты ненавидишь меня довольно сильно, хах… — он позволил скользнуть горечи в своём голосе, стирая название. Курсор мигал на пустом поле, ожидая команды, и Чуя, вяло махнув рукой невидимому собеседнику, фыркнул. — Но ведь не настолько. «i love you» Рядом появился документ.       Чуя обессиленно вздохнул, тихо рыча и массируя виски. Дазай обошёлся с ним очень, мать вашу, жестоко. Насколько большим засранцем нужно быть, чтобы так поступить? «Иди нахуй, Осаму», — промямлил Чуя, закрыв глаза. Если бы любил, то не прыгнул бы. Он обречённо втянул воздух через нос, на самом деле борясь с неприятной слабостью, появившейся на сердце и перешедшей в жжение на глазах, а потом кликнул на документ. Чуя.        — Боже, блять, мой. Дазай, иди нахуй, — Чуя не был особо щедр на ругательства сегодня, но ему не перед кем было выказывать себя. Он уже хотел закрыть этот документ, допить бутылку (возможно, из горла, ему было плевать), а потом лечь спать и забыть это письмо как страшный сон, но что-то внутри его остановило.       Прости. Пожалуйста, прости. Знаю, ты сейчас, должно быть, посылаешь меня и проклинаешь, но это всё, что я могу тебе сказать. Я бы умолял на коленях, будь такая возможность, но сейчас я мёртв, поэтому мои мышцы, к сожалению, уже не такие гибкие (Чуя даже усмехнулся). Я не могу объяснить тебе весь резон моей смерти, но кое-что могу тебе сказать. Не вини себя. Я сделал это не из-за тебя или кого-то другого.        — Я и так не винил себя, придурок, — он винил. Каждую чёртову минуту винил, что не воспротивился приказу и не остался с Дазаем в штабе, а согласился быть переброшенным на другой конец страны на пару дней.       Знаешь, что я расскажу тебе? Я люблю тебя. Я никогда не был достаточно храбр, чтобы сказать эти слова тебе в лицо. Я трус, Чуя, ужасный трус. Я должен был сказать тебе это давным-давно. Тогда я, возможно, еще раз увидел бы твою улыбку.       Чуя прерывисто выдохнул, уводя взгляд от экрана. Он буквально слышал, как Дазай говорит эти слова — представлял себе тембр, тон, эмоции и интонацию, и от этого становилось ещё больнее. Такие слова нельзя говорить тогда, когда ты лежишь в могиле — нужно говорить их при жизни, смотря в глаза и не боясь ничего. Возможно, если бы Дазай сказал это тогда, сейчас бы Чуя не кусал губы, сдерживая слёзы в глазах.       И еще кое-что. Я знаю, что ты сможешь защитить этот город лучше всех предыдущих глав (и уж точно получше меня). Я не боюсь оставлять мафию тебе. Но я хочу оставить тебе кое-что ещё.       «Ты мог бы оставить себя» мелькнуло в голове Чуи, но он встряхнулся, прогоняя мысль прочь. Сердце словно разрезали на маленькие частички, заставляя его чувствовать каждый надрез, но он был взрослым мальчиком. Он был мужчиной. Нельзя плакать.       Ты должен был получить доступ ко всем архивам мафии. Возможно, ты уже нашёл кое-что интересное, но один документ ты открыть не смог. Пароль: suribachi. Это — мои записи. Точнее, они не совсем мои. Прочти их, Чуя, и тогда ты всё поймёшь. И прости меня ещё раз, Чуя.       На этом письмо кончалось. Не было ни скрытого текста, ни новых документов — ничего. Чуя выключил ноутбук и закрыл глаза рукой. Щёку обожгла первая слеза, за ней последовала вторая, третья — и вот Чуя уже лежал на кровати, прижимая к себе пальто, оставшееся от Дазая. Его разрывало, руки дрожали, спина дрожала, тщетные попытки остановить свои слёзы прерывались всхлипами и беззвучными рыданиями. Он впервые плакал с тех пор, как похоронил Дазая, и его колотил озноб, пока он комкал в ладонях пальто, вдыхая едва оставшийся запах. В голове висел только один вопрос. Почему?

Чуя заснул спустя полчаса. Слёзы впитались в подушку, глаза покраснели, волосы растрепались и превратились в мочалку. Сквозь наступающий сон ему почудилось призрачное касание руки и тихий голос. «Потому что я люблю тебя».