Мой хороший мальчик

      Маленький Россия всегда отличался своим позитивом и открытостью. Он всегда мог свободно подойти и рассказать о чем-то, что вызвало у него сильные эмоции: страх, восхищение, удивление, гнев, раздражение, печаль, отвращение, смущение, недоумение. Мальчик не стеснялся показывать весь их спектр, не боялся осуждения. Ему нравилось чувствовать, дышать ощущениями полной грудью и улыбаться днями напролёт, нравилось делиться с папой своими маленькими секретиками и рассказами о дне. Он часто говорил о своем внутреннем мире красок. Ему настолько нравилось быть живым, что это было ещё одной причиной его радостей.       А что сейчас? Солнечный зайчик детства скрылся вместе с лучами жизни отца, оставляя лишь мерзкий холод и мрак. Россия презирает свои чувства, ненавидит, губит. Он хочет перестать делать это, перестать жить. Ему тошно от всего происходящего. Даже сейчас. Его зажали в угол, и ощущение безвыходности мерзким слоем легло на сердце. Колени мелко задрожали то ли от страха быть раскрытым, то ли от гнева на самого же себя. США не желал отступать, это было видно. Он докопается до правды в любом случае. Но Россия не станет нарушать правила вновь. Он понял, что будет, если сделать это. Ему не хочется чувствовать это вновь. Он будет упираться до конца. Юноша понимал, что тогда он навсегда останется один, никогда больше не почувствует той свободы, что он почувствовал при прогулке с одноклассником. Он готов был принять это, готов жить всю оставшуюся жизнь с пустотой внутри, комплексами и травмами. Готов… Лишь бы больше не чувствовать физическую боль. Он прижал травмированную руку к груди и отвернулся.       — Дома упал. Всё, не твое это дело, так не суй в него нос, — огрызнулся русский, пока внутри что-то больно защемило. Ему не хотелось разговаривать так с…другом? Наверное, слишком рано так называть США, но по-другому назвать Россия его не мог, язык не поворачивался. Ему очень хотелось дружить с ним: много общаться, гулять, пить кофе, шутить, бегать, качаться на качелях, дурачиться — всё, что обычно делают друзья. По крайней мере, знания РФ о друзьях этим ограничивались. Да и та прогулка тоже оставила след.       — Россия, — произнес Штаты. Он видел, как его одноклассник занервничал, поэтому хотел его немного успокоить, а потом вновь получить ответы. Что-то подсказывало ему, что не в аккуратности дело. Внутри всё колебалось в тревожности. Американец не хотел давить на одноклассника, ни в коем случае, но из-за любопытства и переживаний он все же немного переходил черту. — Ты можешь мне доверять. Как ты сломал пальцы?       — Это не твое блядское дело! — выкрикнул Россия и отвернулся от Штатов. Он случайно сжал раненую руку, от чего тихо прошипел, а на глаза навернулись слёзы. Хотя не только этому была причина. Молчание выедало сердце изнутри, оставляя лишь всепоглощающую пустоту внутри, которую так боялся русский. Ему было невыносимо молчать, как и сдерживать эмоции и слёзы. Почему? Почему это все труднее с каждым разом? Неужели дедушка выбил из него не все силы и желания жить? Юноша хотел убежать, но ступни будто вросли в пол, не позволяя двинуться с места, — приходилось стоять и старательно скрывать свои слабости. Это было невыносимо и постыдно. Вновь он плачет перед ним, показывает свою уязвимость. Вот к чему приводит нарушение правил, поставленных дедушкой, — ещё один выученный урок.       — А вот и моё. Мое это дело. Я волнуюсь за тебя, и мне важно знать, откуда это повреждение на руке, а так же на шее и лице, — напористо ответил Штаты. Его брови свелись к переносице, но испуганный вид русского заставил его немного обмякнуть, оставляя вместо пассивной агрессии непонимание. Он напугал его? Но чем? Криком? Маловероятно, так чем же? Федерация посмотрел на него ещё пару секунд, а потом поспешно убежал. — Рос-… Погоди, Россия! Тц…       Горькая досада осадком легла на сердце. Почему Россия всё ещё ему не доверяет? Вчера же все было прекрасно, что случилось сейчас? Разочарование сменилось раздражением, выедающим и желчным. Ладони превратились в кулаки, которые аж задрожали от напряжения. Лицо Америки на удивление было спокойным, но пристальный соколиный взгляд продолжал смотреть в то место, где только что была спина Федерации, скрытного и таинственного. Он напоминал парню ёжика: чувствуя опасность, иностранец будто сворачивался в клубок, показывая свои иголки, отталкивающие и больно колющие, а в безопасности он потихоньку раскрывал свой клубок, позволяя разглядеть свою нежную и детскую натуру. Но тогда какую опасность Россия увидел сейчас? Разве США угрожал ему? Давил на него? Что такого пугающего он сделал? Или все же причина такой реакции не в нем? Много вопросов, но, увы, ни одного ответа. Вряд-ли Штаты когда-нибудь сможет их найти в ближайшем будущем.       От раздумий его вытянули теплые прикосновения чьих-то рук. Они обвили его талию со спины, ладони остановились на груди, мягко ложась на неё. Аме не сразу понял, что кто-то обнимает его, а тем более боязливо прижимается к его спине грудью. Он глянул на руки, а потом почувствовал запах нежного сладковатого парфюма, который приятно было чувствовать. Это уже начинало потихоньку дурманить американца, позволяя забыть о раздражении и даже о России, что было удивительно. С момента их знакомства, которое вряд-ли можно назвать таковым, он не покидал его голову, крепко заседая там. Как бы он не старался выкинуть этот образ отстраненного русского — ничего не получалось. Хотя часто в его голове, в особенности после той прогулки, мелькала его слабая улыбка и светящиеся от радости глаза. Как жаль, что он не сфотографировал его и данный образ остался только в его голове. Аме глянул на ладони, а потом посмотрел на их хозяина, смущенного и слабо улыбающегося. Македония робко обнимал его, прижимаясь к любимому грудью. Было видно, что юноша до сих пор не может поверить, что ему сказали «да», ответили взаимностью. Он прямо светился от счастья. Это заставило Америку слабо улыбнуться. Ему было трудно понять, почему Мак так счастлив. Вроде он просто согласился сходить с ним в кафе, а этот юноша уже рад. Он рад просто видеть его, знать, что он существует. Это было приятно. Сердце пропускало томный удар.       — Привет, Македония, ты что-то хотел? — мягко спросил Штаты. Смотря на этого юношу, совершенно не хотелось говорить громко. Он обмяк. Это было несвойственно Америке, было неправильно, из ряда вон выходящее. Он даже растерялся на пару секунд от таких перемен в своём поведении.       — Ам… Я-я…я… Прости, я просто… Ох, мне не стоило делать этого без спроса, — Мак хотел было отстраниться, но Ам прижал его к своей груди обратно. Юноша поднял на него взгляд, сгорая от смущения. Это показалось Штатам милым. Его робость и неуверенность каким-то образом привлекали последнего. Он аккуратно убрал кудрявую рыжеватую прядку волос с его лица, а потом усмехнулся.       — Не парься. Всё хорошо. Я не против, — внутри защебетали какие-то странные чувства. Они были до безумия знакомы, но вспомнить, когда он чувствовал их прежде, не мог. Хотелось успокоить этого юношу, чтобы тот наконец расслабился, а не стоял перед ним в напряжении от волнения. Точно, с Россией у него тоже самое, но в разы сильнее. Ему так же хочется успокоить Россию, прижать к своей груди и услышать умиротворенное дыхание, а потом… Стоп. Что за херня? С каких пор у него в голове такие мысли о РФ? Он же ему не больше, чем одноклассник. Ах, точно… Одноклассник, с которым ему нужно завести отношения из-за глупого спора.       — А-аме, ты слышишь? — кажется, Македония что-то говорил витающему в мыслях Америке. — Ты… ты же не передумал по поводу нашей встречи?       — Ох, прости, я немного задумался. Нет, конечно, я не могу отказать такой милой булочке, — усмехнулся Штаты под тихий писк смущенного Македонии. Было так забавно наблюдать за ним. Россия совершенно другой. Интересно, а какая у него была бы реакция на подобный комплимент? Он бы тоже пискнул или начал бы ворчать? Надо будет проверить как-нибудь.       — Извини ещё раз. Я просто подумал, что у тебя могут появиться дела и всё может отмениться. Я…просто хотел уточнить это и…всё. Прости за беспокойство. Боже, я слишком много извиняюсь, — Маки всё же нехотя отстранился, опуская виноватый взгляд, а потом попрощался и спешно убежал, пряча румяные от стыда веснушчатые щёки.       Штаты проводил его взглядом. Улыбка медленно сползла с его лица. Этот юноша так похож на Россию, только он очень стеснительный в отличие от иностранца и мягкий. Русский более серьёзен и упёрт. Он спокойно может постоять за себя, хоть и не во всех случаях. Факт того, что он может набить тебе морду, пока на его лице ни единый мускул не дрогнет, немного пугал и создавал новые вопросы, над которыми Аме вновь будет размышлять полночи. Он выдохнул, потирая затылок. Может стоит поискать его и всё же настоять на своём, допросить? Здравомыслие говорило, что стоит вернуться к друзьям и брату, а совесть и любопытство твердили о поиске Триколора. Парень закатил глаза. Как же сложно. Уже прозвенел звонок на урок — решать надо быстро. Плюнув на всё, он со всех ног побежал в ту сторону, куда ушёл и Россия. Хватит проявлять слабину! Соберись, США, чёрт возьми, и будь уже самим собой, а не этой размазнёй, которой ты являешься сейчас! Где твоя напористость, где твоя упёртость? Куда она испарилась? Что сделал с тобой этот русский, Америка?       Парню безумно повезло поймать юношу, когда тот выходил из санузла. Он завёл его обратно в помещение и прижал к стене, не давая тому убежать. Их взгляды встретились. США был настроен решительно. Он добьётся правды и не важно каким способом, не важно, как к нему будут после относиться. В глазах напротив читалось раздражение и дольки страха. Видимо, Россия растерялся и не знал, что предпринять, ведь произошло всё безумно резко. Между парнями было всего лишь пару жалких сантиметров. Они чувствовали на своей коже обжигающее дыхание друг друга, от чего по коже пробежались мурашки. В воздухе витало напряжение.       — Придурок, пусти меня. Уже урок начался! — воскликнул РФ, стараясь оттолкнуть от себя США. Он положил руки ему на грудь, сжимая ладони в кулаки, и надавил. Америка начинал пугать его. Его настойчивость стала…слишком настойчивой, хоть это и странно звучит. Она нагоняла страх. Колени слабо задрожали, спиной парень вжался в стену. Вновь это чувство тупика и безвыходности, страха и наступающей истерики. Показать свои чувства, проявление слабости перед ним он не мог, не мог крикнуть ему: «Перестань, мне страшно!», но так хотелось… Хотелось крикнуть так, чтобы горло разодрало, и все чувства вместе со словами вылетели из его тела, переставая мучать его. Но Штаты был непоколебим. Его тяжёлый взгляд давил на него, испепеляя уверенность русского. — Если я пропущу урок, я…я…       — Что «я»? Россия, мне надоело это. Что происходит? Что с тобой не так? Перестань уже всё скрывать! — весь гнев, скрытно накапливающийся где-то в подсознании всё это время, начинал потихоньку выплёскиваться. Ему надоело держать всё в себе, пытаться раскрывать все вопросы самостоятельно, забивать себе голову образами русского. Ему хотелось просто узнать уже всё об этой личности и успокоить свою любознательность. — Я не отпущу тебя, пока ты мне не расскажешь всё!       — Я-я…