Мой хороший мальчик

      Одеваясь перед зеркалом и торопливо застёгивая пуговицы здоровой рукой, Россия наблюдал за своими действиями. Он серо оглядел места, не прикрытые тканью одежды, на которых красовались «напоминания» о вчерашнем дне. Юноша выдохнул и, покончив с пуговицами, подошёл к тумбочке возле кровати. Она казалась до безумия скучной и обыденной, особенно на фоне блёклого серого цвета стен. Комната, несмотря неплохой стиль, выглядела дотошной. Было видно, что её тщательно отделывали и переделывали. Но даже это не помогало выглядеть ей лучше. Она была больше похожа на комнату пыток: стены, потолок, пол, мебель, казалось, стонали от ноющей боли — они слишком много видели и теперь страдают вместе с хозяином комнаты, но являлся он им лишь на пустых словах. Ри всегда будет главным в его жизни, если всё останется как есть. Открыв тумбочку, Россия потянулся к тональнику, что спрятал от деда, но его рука остановилась, заметив кривое картонное дно ящика. Он аккуратно приподнял картонку и увидел там альбом.       — Ах, точно… — юноша взял его и сел на кровать. Времени было ещё много.       Он открыл фотоальбом и слабо улыбнулся, видя первую фотографию, на которой был маленький Россия в кулёчке и соской во рту. Юноша слабо улыбнулся, видя улыбки на лице всех присутствующих взрослых — только Ри сохранял свое строгое выражение лица. Зато Союз сверкал от счастья, держа своего сына на руках. Триколор перевернул страницу. На ней были фотографии с уже годовалым Федерацией и Союзом: вот они рисуют ладошками на двери, оставляя отпечатки; вот сидят у дерева осенью; здесь лежат в траве, пока Росс с удивлением рассматривает божью коровку; тут его первые шаги и шалости. На следующей странице Россе было уже два. Мальчик улыбался на всех фотографиях или смеялся. Также было много моментов с объятиями и поцелуями в лобик или щечку. Но, наверное, самыми забавными страницами были те, на которых России было три-четыре года: вот они друг другу разрисовал лица специальными красками; тут они отмечают новый год, и отец с сыном надели на себя ободки с рогами и теперь бодались друг с другом в шутку; вот и ремонт Русськиной комнаты; а вот и его день рождение, на которое Союз самостоятельно испёк торт. Последняя фотография, где Союз ласково прижимал сына к себе была с подписью: «Мой любимый сынок» и дата. На ней мужчина жизнерадостно улыбался. Он светился от счастья и радости, как и Россия, беззаботно обнимающий отца за шею, положив голову ему на плечо. Фото было радостным, но из-за него у русского потекли по щекам слёзы. Это был последний день СССР — 14 марта. Этот день юноша помнит, как вчерашний…       — Ну, вот и всё, — с улыбкой сказал старший русский, дописывая надпись на фотографии.       — Вау, у нас такой красивый альбом с фотографиями. Он просто замечательный, самый лучший! — восхищался малыш, разглядывая фото. — Когда я вырасту, мы будем вместе его рассматривать?       — Обязательно будем, — прикрыв рот рукой, Совет тихо покашлял. — Вот когда будут у тебя детки, например, и вторая половинка, а я буду стареньким, будем сидеть, разглядывать и вспоминать всё твоё детство и юношество. Но сначала надо вырасти и закончить наш альбом.       — Да, скорей бы. Мне очень хочется в школу. А то в садике уже как-то скучно, — выдохнул русский и сел отцу на колени, приобнимая его за широкую грудь.       — Надоест тебе ещё эта школа, — по-доброму ответил старший, потрепав сына по голове, и отложил альбом.       Их день проходил как обычно, но это не мешало ему быть ещё одним самым лучшим в жизни Русси. Проводить его с отцом всегда было безумно весело. Ему нравилось играть с ним, обыгрывая его в шашках или в прятки, рассказывать ему выдуманные истории или истории из садика, валяться с ним на его широкой кровати после обеда, читать вместе с ним. Отец был его лучшим родителем и другом, которому он мог доверять всё без утайки: переживания и волнения, радости и печали, гнев и беспокойство, раздражительность и удивление, любопытство и непонимание. Тот никогда его не осуждал и не кричал на него в подобных случаях — старался всё разъяснить и успокоить сына, помочь ему разобраться в тех или иных ситуациях, объяснить неправильность или правильность его поступков. В этот раз всё было, как и всегда, — всё было хорошо, солнечно и ясно в их жизни. Казалось, эта идиллия должна существовать вечно, и России очень повезло проживать свою жизнь именно так, но тучи, гром и молнии резко появились в ней…       Мартовское солнце било мальчика по глазам, заставляя его проснуться. Он, как обычно, с улыбкой сел и потянулся с зевком. Малыш протерел спросонья глаза и посмотрел на часы. Было утро, всего полвосьмого утра. Он переоделся в домашнюю одежду, убирая пижамку под подушку, а потом выглянул из комнаты. Россия очень удивился, не почувствовав запаха завтрака. Он поспешил на кухню. На цыпочках подкравшись к ней мальчик резко заглянул за угол с хитрой ухмылкой, надеясь увидеть там папу, но никого не нашёл. Улыбка спала с лица, и теперь на нём красовалось лишь непонимание. Отец всегда вставал раньше него и готовил завтрак, но сейчас его нет у плиты в излюбленном фартуке, напевающего какую-то попсу себе под нос. Малыш быстро проверил коридор, понимая, что отец никуда не ушёл, поэтому и направился к нему в комнату. Он тихо открыл дверь и заглянул в комнату. Там было темновато, ведь окна Союз всегда закрывал шторами. Россия подошёл к ним и раздвинул занавески, пропуская в комнату солнечный свет. Совет лежал на кровати и все ещё спал, накрывшись одеялом, лёжа на боку. Малыш вновь улыбнулся и залез к нему, садясь рядом.       — Папа, вставай. Уже утро и солнышко проснулось, а ты ещё нет, — говорил он, прикоснувшись к плечу старшего. Оно было ледяным, но мальчик не придал этому значения. — Пойдем готовить завтрак, а потом гулять, как ты и обещал. В лесу, наверное, уже проснулись белочки, и мы сможем их покормить.       Ответа не последовало. Отец продолжал спать, ни на что не реагируя. Его, казалось, умиротворённое лицо никак не изменилось: ни единый мускул не дернулся. Росс знал о его крепком сне, поэтому не сдавался и продолжал свои попытки его разбудить.       — Папочка, ну давай. Нельзя много спать. Ты сам говорил, что будет голова болеть. Давааай. У нас же столько веселья на день напланированно, — Он навалился на плечо Союза, уже говоря ему на ухо. — Ты самый любимый папочка, проснись, пожалуйста. <      Он уже готовился к тому, что отец сейчас откроет глаза и со злорадной улыбкой начнёт его щекотать, но тот оставался неподвижным. Русся лёг перед его лицом и начал целовать его щеки, нос и лоб, пытаясь разбудить так же, как и он его, но даже это не помогло. Лишь сейчас он заметил, что Союз просто ледяной, а дыхание у него отсутствовало. Однажды он рассказывал ему о подобном и говорил, что человек не может жить без дыхания, и если его не будет, то он умрёт. Малыш замер. Секунда, две, три, и на его глаза навернулись слёзы.       — П-папа?.. Папа, прошу, открой глазки, с-скажи, что ты просто шутишь. Папа? Папа, ну давай… Пожалуйста… Это не смешно, — просил его он, продолжая потрясывать, но его просьбы не были услышаны. Понимая, что все бесполезно, Россия крепко обнял его своими маленькими дрожащими ручками и громко заплакал, утыкаясь в ключицы родному человеку. — Папа, Н-не умирай! П-пожалуйста! Я-я очень сильно т-тебя люблю, не н-надо! Не оставляй меня, папа, умоляю тебя! Я б-буду хорошим, обещаю, б-буду хорошо себя в-вести, но не умирай… Прошу тебя, папочка!       РФ смотрел в закрытые глаза Савы и рыдал от горя и боли. Его маленькое детское сердце будто вырывали из груди. Он не хотел верить в то, что его папа умер. Он не хотел верить, что он больше не проснется, не обнимет его, не поцелует, не утешит, не поговорит с ним, не улыбнется ему, не сделает ещё одну фотографию и не вклеит её в их альбом. Он не хотел верить, что это всё, что это конец и как раньше уже не будет, что весёлые и яркие дни его жизни улетели навсегда…       Зажимая рот рукой, Федерация жмурился, пока по щекам текли слёзы. Он крепко обнимал альбом другой рукой, прижимая его к своей груди, где с того самого дня воцарилась пустота и ноющая боль. Честно говоря, юноша до сих пор не хотел верить в смерть своего отца, хоть и много времени утекло с того дня. Каждый раз он просыпался и просыпается с мыслью о том, что тот день всего лишь страшный сон, и в его жизни всё нормально, что сейчас к нему заглянет отец, улыбнется ему и позовет на завтрак. Но суровая реальность вновь била и била его, твердя о том, что это всё не сон, а лишь мечты, которые никогда не сбудутся, ведь Совета уже не вернуть. Русский глубоко вздохнул и судорожно выдохнул, стараясь успокоиться. Дрожащей рукой он спрятал альбом, которые ему в общем-то наказали выкинуть и забыть, обратно и стёр остатки слёз. Глаза немного покраснели, а нос опух, но это не помешало ему все же взять тоналку, подойти к зеркалу и начать скрывать синяки, ссадины и царапины на шее и лице. Он старался держать себя в руках, как обычно, но ему казалось, что от этого его внутренний маленький Россия кричал сильнее и корчился от нескончаемой боли и судорог. Ему казалось, что это разрушает его больше… Но это не важно. Следы побоев скрыты, отмазка для бинтов на руке есть, портфель собран — он готов. Выйдя из дома, Федерация, стараясь забить голову биологией, направился в школу.       Америка же уже был в школе. Он стоял и сиял от гордости. Ему безумно льстил тот факт, что он смог пусть трещину по скорлупе крупного орешка. Канада старался вызубрить будущий предмет, Северная Корея слушал музыку, стоя в наушниках с закрытыми глазами, а его брат с хитрецой глядел на США.       — Чего ты так светишься сегодня, будто алмаз на свету? — спросил он, уперев руки в бока. — Неужто влюбился в кого-то, а нам не сказал?       — Влюбился? Пф, скажешь тоже. Лучше! Я смог погулять с Россией и немного узнать о его увлечениях, — горделиво ответил американец, вскинув нос. Канада, оторвавшийся от учебника, посмотрел сначала на брата, а потом на друга, встречаясь с его взглядом.       — Ты шутишь? Это невозможно, — недоуменно произнес он. — Его же невозможно поймать после школы, а на любые попытки поконтактировать с ним он огрызается, грубит и хмуро уходит прочь. Ещё и послать может…       — Значит, я сделал невозможное. Я его поймал и погулял с ним. Он, конечно, упирался, но потом спокойно шел рядом со мной, даже улыбался и смеялся, — хвастался Штаты своими открытиями, пока у Кленового челюсть упала.       — Ну ты даёшь, — посмеялся кореец и приобнял его за плечи. — Уломал русского на диалог. Ты просто герой нашей школы, ведь он говорит только с учителями.       Штаты улыбнулся ему и аккуратно убрал его руки, замечая вдалеке следящего за ним Македонию, которые, заметив ответный взгляд, быстро отвернулся. Он как-то и забыл, что у них свидание с ним на выходных, поэтому после прогулки с Россом уже напридумывал планов на него, как раз на эти выходные. Неловко потерев затылок, он выдохнул и поджал губы, продумывая все вновь, но его мысли прервали ворчания Севера, к которому опять приставал Юг. Честно говоря, иногда наблюдать за ними было довольно весело и забавно, от всегда такие наблюдения вызывали некоторые вопросы и сомнения по поводу их «братской» любви. Они слишком часто вели себя как-то не по-братски: частые поцелуи, румянцы, наводящие фразы — всё казалось каким-то более интимным.       — Юг, перестань. Отдай, — Кореец пытался забрать свои наушники, отобранные братом.       — За отсос любой вопрос, — посмеялся Южный, а Северный замер и покрылся густым румянцем.       — Дебил! Просто отдай уже их мне, — хмурясь ответил он, скрещивая руки на груди. — Господи, почему ты такой приставучий. Я стоял и тебя не трогал. Какого черта?       — Вот именно. Ладно, поцелуешь — тогда отдам твои заветные наушники, — КНДР отвёл взгляд, немного подумал, а потом все же быстро чмокнул брата в щеку и наконец забрал заветный атрибут, получив взамен ее и похвалу. — Дурак у меня, а не брат.       Американец посмеялся, переведя взгляд на толпу школьников, и среди них смог разглядеть знакомую фигуру, стоящую у стены. Он сорвался с места и быстро направился к ней под вопросительный взгляд брата. Пробираясь сквозь толпу, Аме смотрел на него и только, стараясь не потерять его из виду. Он не знал, почему его так тянет к этой личности, почему ему так хочется узнавать о ней больше и находиться рядом, но его это и не волновало.       — Россия, привет. Как дела? — с улыбкой произнес он, вставая перед ним. Федерация оторвал свой взгляд от книги, а потом выдохнул и вернулся к ней.       — Нормально. Не мешай, — ответил юноша, но от этой фразы хотелось рвать волосы на голове. Нормально. Конечно, все нормально. Нормально до ломки во всем теле от побоев из-за вчерашней прогулки.       — Да ладно тебе, ты и так все знаешь. Давай поговорим. Кстати, как насчёт ещё одной прогулки в субботу? — с улыбкой спросил США, а потом вздрогнул от довольно резкого отказа. В нем присутствовали нотки страха, но все было скрыто под слоем твёрдости и раздражительности, поэтому Мурик не расслышал их. — Воу, тише, не надо так кричать. У меня все хорошо со слухом.       — А мне кажется, что нет, потому что я просил тебя не отвлекать меня, — он тыкнул его в середину груди здоровым пальцем на забинтованной руки и нахмурился. Штаты заметил это и аккуратно взял её в свои ладони, начиная осматривать, нежно поглаживая большими пальцами.       — Как это ты так? Выбил, ушиб или что-то другое? — начал интересоваться он, нечаянно надавливая на сломанные пальцы. Русский стиснул зубы и быстро выхватил руку, прижимая её к себе.       — Сломал. Не трогай, — прошипел Россия, а последующий вопрос поставил его в тупик. Несмотря на присутствие отмазки, только сейчас он понял, что ему трудно её сказать.       — Как? Я же довел тебя до дома в целости и сохранности?