I
4 октября 2020 г., 17:59
— Тебе помочь? — из-за плеча Кихёна, несущего два тяжёлых ведра с кормом для коров, внезапно выглядывает Хосок. Его загорелое лицо освещает лучезарная улыбка, а рука так и тянется к ручке одного из вёдер, норовя выхватить его.
— Я справлюсь, спасибо, — сдержанно отвечает Кихён и уворачивается от предложения, чтобы продолжить путь к стойлу.
И так примерно каждый день. Хосок просто не может успокоиться и перестать его донимать, нет, ему нужно каждый раз влезть и, состроив из себя благородного принца, протянуть совершенно Кихёну не нужную руку помощи. Он и сам справится, не пять лет всё-таки.
Но Хосок всё равно идёт за ним вглубь хлева, полного разномастных коров, разморенных усталостью из-за жары в этот день и лениво мычащих с просьбой о вкусном обеде, и разглагольствует о том, что Кихёну вредно носить тяжести, но вот у него, у Хосока, руки и пресс посильнее, ему можно и нужно. А то, что Кихён просто выполняет свою работу, он не думает.
— Ты меня утомил, — он закатывает глаза, насыпая корм в кормушку молодой коровы, которая даёт вкуснейшее молоко на ферме, и затем ласково треплет её за ухом, — вот так, красавица, приятного аппетита, — а затем переключается на соседнюю кормушку.
— Знаю, — Хосок разочарованно пожимает плечами и мягко улыбается. Тоже гладит корову по макушке и радуется её аппетиту.
— Так почему не отстанешь от меня? — Кихён отходит всё дальше, насыпает корм, поправляет сено, которое находится тут же, смотрит, в каких стойлах следует убрать. — Я уверен, у тебя сейчас полно своей работы, ты разве не должен быть в поле?
Он случайно наступает сапогом в лужу и выругивается. Это просто вода, но всё равно неприятно. Вздыхает, вытирает тыльной стороной ладони лоб — вспотел просто насквозь, жара ужасная, ещё и дышать почти невозможно из-за запаха, концентрирующегося в такой духоте.
— Да нет, я уже со всем закончил. Вот, думал, помочь тебе, чтобы расправиться поскорее, а потом мы бы могли чем-нибудь заняться.
— Хосок… Ну зачем ты… У меня есть уже планы, прости.
Кихёну даже жалко его, такой настырный. Всё лето, а точнее ту половину, что они здесь находятся, он упорно пытается подкатить, но Хосок на его взгляд немного грубоват и неотёсан, хотя и чрезвычайно симпатичен. Поэтому дело вовсе не в ориентации Кихёна, с ней-то как раз всё в порядке по части мальчиков, но только вот цели и планы кихёновы идут вразрез с отношениями с деревенскими парнями. Ничего личного, Кихён сам родом из соседней деревушки, но безумно хочет выбраться в Сеул и забыть это всё, начав жизнь с чистого листа.
— Послушай, — Хосок хватает его за предплечье и это немного неприятно, руки у него мозолистые и сильные, — всего одно свидание, давай? Я же ни к чему тебя не принуждаю и не обязываю, просто свидание. Мы отдохнём и весело проведём время. Можешь даже взять свои книжки, мне будет интересно и просто наблюдать за тем, как ты читаешь, или просто послушать твои истории. Давай?
— Один раз? И ты отстанешь?
Хосок очевидно расстраивается, но отвечает твёрдо:
— Только один и я успокоюсь. Если тебе не понравится, конечно.
Боже, Кихёну его и правда жалко. Такое унылое зрелище, Хосок мог уже миллион раз с тем же Минхёком сходить на свидание и переспать даже, все знают о любвеобильности Минхёка (Кихён бы выразился именно так, но нос любого, кто назовёт Минхёка шлюхой, ждёт встреча с его кулаком, потому что Минхёк слишком светлое солнышко и не заслужил подобной грязи в свой адрес), и тем не менее, Хосок даже не пробовал такой вариант, а настойчиво добивался Кихёна. Глупая какая-то настырность и преданность, только время зря тратит.
Но в этот раз Кихён почему-то отвечает «я подумаю». Это не «да», но и не стопроцентное «нет». Хосок аж загорается как рождественская ёлка, а Кихён не может сдержать улыбку, да только тут же отворачивается, чтобы Хосок не заметил. Всё-таки милый он, этот дурачок неотёсанный Ли Хосок.
×××
После этого дня неделя проходит почти спокойно, и к следующей пятнице Кихён даже забывает о данном им обещании подумать. Отдыхает под сенью деревьев, облокотившись о деревянное ограждение и читает одну из книг, взятых в местной библиотеке, поглядывая одним глазком на пасущихся неподалёку коров. День опять очень знойный, и с Кихёна литрами льёт пот, но делать нечего, сегодня ему поручили пасти коров, значит этим он и будет заниматься. Вообще-то должен был это делать он вместе с Чангюном, но тот опять куда-то слинял — скорее всего, к Хёнвону. Не то чтобы Кихёна тяготило нахождение в одиночестве, но он с крайним скепсисом относится к людям, увиливающим от своих обязанностей. Хотя так спокойно провести время с самим собой, погрузиться в чтение на природе, тоже замечательно: по крайней мере, не надо драить полы в загоне. Однако недолго длится его наслаждение сложившимися обстоятельствами. Сначала он слышит, как Хосок окликает его издалека, вздыхает от неминуемого диалога, но продолжает читать. Потом Хосок уже подходит ближе, перелезает через ограждение, ощутимо его шатнув, и присаживается рядом. — Привет! Ты, наверное, не услышал меня, — Хосок улыбается и поправляет свою широкополую соломенную шляпу, заглядывая в чужую книгу. — А что читаешь? — «Сто лет одиночества», Хосок, ты меня отвлекаешь, — Кихён хмурится и закрывает книгу. — Прости, — он виновато улыбается и краснеет, — я не хотел, — и Кихён знает, что он не врёт, просто вот такой вот Хосок по натуре. — Я лишь хотел спросить, — он неловко чешет висок, — ты подумал? — О чём? — Ну… знаешь… свидание, хочешь сходить? Ты обещал подумать. — А-а-а, — Кихён, наконец, понимает, что происходит. Он опять со своим, а ведь такая хорошая неделя была. С другой стороны, Хосок обещал отстать, если они разок встретятся, так что может быть это реально ключ к его спокойствию. — Ладно, можем сегодня после пяти, если свободен будешь. — Конечно! Я обязательно буду! Где встретимся? Хосок так взволнованно улыбается и смеётся, что у Кихёна самого уголки губ тянутся вверх, но он поджимает губы и прикусывает их изнутри. Это так глупо, что Хосок столь по-дурацки влюбился именно в него, хотя он был бы нарасхват любым другим парнем или девушкой: миловидное лицо, красивые глаза, сам мускулистый, но ни капельки не пугающий, потому что добрый и дурашливый. У Кихёна внезапно начинает посасывать под ложечкой и хочется почувствовать, каково это — быть любимым таким плюшевым человеком. Тупое наваждение. Кихён мотает головой, сбрасывая эти мысли, и перед ответом переключает внимание на коров. — Можем около главного дуба, а потом пойдём прогуляемся к реке. — Отлично! Не буду больше отвлекать, — он аккуратно касается плечом кихёнова и поднимается на ноги, чтобы уйти.×××
Главным дубом хозяева фермы называют огромный дуб, который раскинул свои пышные ветви недалеко от их дома. Никто не знает, сколько он стоит на том месте: это одному ему известно, сколько всего повидала огрубевшая крона за прошедшие века и сколько раз золотые листья украшали землю кругом осенью. Около него назначаются все встречи, в его тени отдыхают по вечерам уставшие молодые ребята после трудного дня и наслаждаются терпким ароматом июля, около него целуются и влюбляются, около него же расстаются. И кто знает, сколько бы дуб рассказал историй, если бы мог говорить. На встречу Кихён не очень торопился, поэтому к тому времени, как он подходит к дереву, Хосок уже там его ждёт, облокотившись о потемневшую кору и жуёт колосок. Рядом с ним стоит большая корзинка, а что в ней — пока загадка для Кихёна, но больше его заинтересовывает внешний вид Хосока, который впервые за всё лето сменил свою заношенную, практически ветхую одежду на очень даже приличные шорты и майку, но шляпа как была нахлобучена на голову, так и осталась. — Прости, что опоздал, как мышь вымок к концу дня, душ принимал, — бормочет Кихён и невольно скашивает взгляд на движение колоска между губ, переливающихся рыжими оттенками в свете постепенно заходящего солнца. Открытая одежда являет взору приличные мышцы, и Кихён не может их не оценить. — Ничего, — он по-простому пожимает плечами, — пошли? — Неужели сладкая парочка, наконец, созрела для свидания? — хихикает Минхёк, из ниоткуда появившийся рядом, и сияет так, будто познал секрет мироздания. Хосок розовеет, а Кихён закатывает глаза: — Тебя Чжухон искал, может ему составишь компанию, а не нам? — О, правда? — Ага, пересёкся с ним в комнате, — Кихён с Чжухоном в одной комнате живут, и он правда встретился с ним, только скорее Чжухон пожаловался, что Минхёк слишком липнет к нему, нежели искал его для новой встречи. Минхёк даже не отвечает ничего и тут же уносится. — Он правда его искал? — Хосок спрашивает с сомнением и выкидывает колосок. — Нет, конечно, — Кихён прыскает и зачем-то хватает Хосока за руку и тянет его прочь, — пошли, пока он не понял. Кихён так отнекивался от встреч с Хосоком и ожидал каких-то глупых приставаний и шуточек, что никогда бы не подумал, что в будущем назовёт этот вечер лучшим в своей жизни. Сначала, конечно, между ними витает некоторая неловкость, несмотря на то, что уже пару месяцев они работают вместе и живут в соседних комнатах, и даже видели друг друга голыми в душе, но, оказывается, официальное свидание — это совершенно другое. Все касания, случайные и нет, почему-то приобретают осмысленность и значение, красота окружающей природы, купающейся в солнечных переливах, отходит на второй план, хотя по-прежнему восхищает, истории Хосока внезапно становятся не такими уж скучными и банальными, да и сам он интереснее и мягче, чем в обычной жизни. Кихён довольно быстро расслабляется и втягивается в активное обсуждение всего на свете, втайне удивляясь, что Хосок много знает о многом и далеко не такой дурачок, каким казался. И Кихён совершенно не может сдержать улыбку, когда они приходят к речке, а Хосок, сняв ботинки, заходит босыми ногами в воду и зовёт к себе: — Давай же, Кихён-и, так приятно, вода очень тёплая. — Ты же меня окунёшь в неё, знаю я тебя, — Кихён бурчит в ответ, но потихоньку свою обувь тоже снимает. — Обещаю, что нет, просто постоим. Если не хочешь купаться, — он протягивает руку, и Кихён хватается за неё. Хосок сдерживает обещание и честно не пытается Кихёна окунуть, но очень быстро они оказываются по колено в воде, скользя босыми ступнями по илистым камням, и брызгаются друг на друга, громко смеясь. Даже живя в сельской местности, Кихён не так уж часто проводит время, просто отдыхая на природе и дыша свежим воздухом, не зацикливаясь на тревогах в своём сердце. Он либо тратил время на учёбу раньше, либо на хобби, но сейчас школа подошла к концу, и всё лето он проработал и прожил на ферме, зарабатывая деньги на последующий переезд в город, а свободное время опять же посвящал учёбе. Этот вечер — первый за долгое время, когда Кихён не думает ни о чём, кроме звонкого смеха Хосока над ухом и его комфортных объятий, когда он вовремя подхватывает подскользнувшегося на камнях Кихёна. — Ты в порядке? — Да-да, замечательно. Хосок улыбается понимающе. Трудно не заметить, как оттаял Кихён и не отталкивает его куда подальше каждую секунду, когда Хосок пытается что-то сказать или помочь ему. Когда они выходят из воды и стелют плед на траву рядом, чтобы, наконец, распробовать вкусности, которые принёс Хосок, наступает очередь историй Кихёна. Он, как и предлагал Хосок, принёс свою книгу, и, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом, при свете переносного ночника читает немного вслух. Хосока убаюкивает тихий выразительный голос, и он с нескрываемым восхищением вслушивается в каждое слово и внимательно рассматривает лицо Кихёна, лёжа рядом. — О чём ты мечтаешь? — Кихён спрашивает, когда спустя время обратно в корзинку отправляется уже вторая допитая банка пива, а солнце окончательно ушло, уступив место звёздному покрывалу, украшенному ярким полумесяцем. Он уже достаточно опьянел, чтобы жаться к Хосоку вплотную, не думая о последствиях, и просто наслаждаться уютом сильного и красивого мужчины рядом с ним. Хосок тоже пьёт, но осторожнее и меньше, стремясь запомнить каждое мгновение этого волшебного вечера и с огромным трепетом поглядывает на Кихёна. Он не может признаться, что сейчас больше всего на свете мечтает поцеловать его пухлые губы, влажно блестящие при свете луны, и отвечает, что не знает. — А ты? Уехать в Сеул? — Ага. Я так устал от жизни здесь. Конечно, красиво, полезно для здоровья и всё такое, но так… бесперспективно, ты понимаешь? Наверное, нет… тебе же тут нравится. Хосок не подаёт виду, что неосторожные слова Кихёна его задевают. Ему тут безумно нравится, это правда, но это не значит, что Хосоку невдомёк, что будущего у него в таких условиях нет. Как и все, остепенится и женится, нарожает детишек и будет следить за хозяйством. Как его отец, дед, прадед и все остальные. Хосок не уверен, что ему удастся из этого замкнутого круга выбраться, он не такой умный, как Кихён, и тем более не такой упёртый. — Наверное, не понимаю. Но тут правда здорово, Кихён-и. Ты ходил к обрыву за рисовым полем? Оттуда открывается волшебный вид. — Не-а, — Кихён медленно качает головой и делает ещё глоток. Опьянение накрывает приятной негой, но при этом почему-то все чувства обостряются и ему кажется, будто он слышит пульсацию сердцебиения Хосока. Волнуется. — Хочешь, я тебе покажу? — Хён… — Кихён хочет напомнить, что всё это на один раз, но его тут же перебивают. — Я не настаиваю. Просто думаю, это стоит увидеть перед отъездом, — Хосок улыбается, и вдруг серьёзнеет, склоняясь совсем близко с лицом Кихёна, что их губы оказываются буквально в нескольких дюймах друг от друга, тихо произносит: — Я буду скучать по тебе. Кихён сглатывает, что-то высматривая в глазах Хосока. Они такие красивые, ясные, Кихёну кажется, будто в них отражается вся вселенная, украшающая небо. Слизывает, тёплое дыхание Хосока со своих губ и не находится, что сказать. Повисает молчание, но совсем не неловкое. Даже приятное. Хосок ответа не ждёт, для него важно, что он донёс до Кихёна эту мысль. Любуется его лицом, нежно мерцающим в свете луны, считает в уме родинки — раз, два, три… девять, десять, как же их много, и каждую Хосоку хочется поцеловать, хочется любоваться длинными подрагивающими ресницами и поправить упавшую на лоб чёлку, влажную от пота, хочется крепко обнять Кихёна и слушать грудью чужое сердцебиение, хочется гладить сухие огрубевшие от работы ладони и втирать в них увлажняющий крем, хочется… Кихён целует первый. То ли хмель окончательно даёт в голову и дурманит сознание, то ли дурманит его присутствие Хосока, но Кихён решает, что самым верным решением сейчас будет коснуться губ напротив своими, и, не встретив сопротивления, путается пальцами в чужих волосах, жмётся теснее. Хосок не верит происходящему. Касается ладонями разгорячённого лица и нежно гладит кожу большими пальцами, подстраиваясь под темп Кихёна. Неужели он не заметил падающую звезду, что его мечты так быстро сбылись? — Кихён, — он тихо шепчет в губы напротив, слизывая их вкус, когда они на мгновение отстраняются, чтобы отдышаться. — Молчи, пожалуйста… молчи. Кихён тянет его на себя, укладываясь на спину, целует нижнюю губу, верхнюю, целует рядом, и просяще приоткрывает рот, чтобы Хосок проявил инициативу. И Хосок проявляет. Прижимает к себе худенького Кихёна, который раза в два меньше его — удивительно, как он упёрто справляется самостоятельно с самыми трудными задачами на ферме, гладит его волосы, успокаивая, позволяет Кихёну хозяйничать прытким языком у него во рту, и отвечает своим с тем же напором. Хосок старается, чтобы всё было идеально, чтобы Кихёну понравилось и он запомнил это, хотя початая баночка пива, оставленная рядом на плоском камне, напоминает, что Кихён может даже и не отдаёт отчёта в своих действиях. Хосок надеется, что всё-таки отдаёт. Они целуются долго, мокро и сладко, периодически передавая друг другу инициативу. Хосок не может сдержаться и прикусывает нижнюю губу Кихёна, чуть оттягивая на себя, а тот слишком пошло стонет в ответ, что Хосоку хочется раствориться в этом стоне, а Кихёну хочется раствориться в жарких касаниях и настойчивых поцелуях. Кажется, что природа вокруг погрузилась в полнейшую тишину, и только они, да сверчки, иногда стрекочущие, нарушают идеальный покой, за которым с улыбкой наблюдает месяц в небе. Хотя солнце зашло, ночь всё равно тёплая и будоражащая. Хосок сам пьянеет от эмоций, сердце неугомонно стучит от волнения в ушах, рука подрагивает и сама тянется ниже, скользит вдоль поясницы Кихёна, и не встретив никакого сопротивления опускается на ягодицы. Хосок позволяет себе маленькую шалость и сжимает сочные мягкости, а Кихён в ответ опускает ниже и свои руки. Выглядит, как зелёный свет, но… — Кихён-и… ты… — Да, — он перебивает. — Ты точно хочешь? — Ну почему ты такой дурак, — ругается Кихён сквозь поцелуй. Он не хотел обидеть, ему просто не терпится, а в голову даже не приходит мысль, что Хосок так заботится о нём, что ему принципиально важно услышать прямое согласие, а не просто воспользоваться человеком, в которого влюблён. Но ладонь, опустившаяся на его пах, говорит сама за себя, у Хосока мурашки вдоль позвоночника. Он торопливо расстёгивает пуговицы на рубашке Кихёна, сбиваясь и целуя везде, куда может дотянуться, пока тот на ощупь борется с застёжкой шорт. Затем и футболка Хосока летит прочь, а рубашка Кихёна повисает на его плечах, они оба оказываются только в белье, уже немного влажном из-за выступившего от возбуждения предэякулята. — Какой ты красивый, — Хосок шепчет с придыханием, спускаясь поцелуями ниже, вдоль пресса, касается губами полупрозрачной дорожки волосков, ведущей вниз от пупка, целует пах через ткань белья. Кихёну кажется, что его нашпиговало электричеством и каждый мокрый поцелуй Хосока на его коже горит огнём, а когда горячие губы касаются его промежности, сердце чуть не выпрыгивает из груди. Он обхватывает ладонями тёплое лицо и тянет обратно к себе, целует распухшие губы мелкими жадными поцелуями и тянет резинку чужого белья вниз. — Кихён… — Да молчи ты, блин, пожалуйста. — Кихён, подожди секунду. — А… — Кихён тушуется и как будто на секунду трезвеет. — Ну что? — Скажи мне, что ты правда этого хочешь, — Хосок обнимает его лицо ладонями и внимательно смотрит в глаза, изучая реакции. — Я уже сто раз сказал, а ты весь настрой сбиваешь, — Кихён злится и отстраняется, чтобы допить оставшееся пиво залпом. Хосоку тревожно. Он слишком пьян? Он касается его волос, заправляя торчащую прядку за ухо, а Кихён хмуро смотрит перед собой. В трусах и в распахнутой рубашке посреди ночи он выглядит беззащитным и маленьким. — Прости, — Хосок извиняется в какой-то миллионный раз за это лето, постоянно он делает всё не так. — Я просто не хочу, чтобы утром ты пожалел об этом. — А почему я должен? — он качает потяжелевшей головой и прикрывает глаза, стараясь успокоиться. Сердце колотится, в паху всё ещё горит. Он хочет продолжения, но не может сдержать злость на Хосока. И за что? За то, что тому важнее состояние Кихёна, а не переспать с ним? Ерунда какая-то, Кихён был уверен, что намерения Хосока как раз были в том, чтобы затащить его в постель. — Потому что ты пьян. — Если я пьян, значит, я что, за свои действия не отвечаю? Да ну тебя. Я достаточно взрослый, чтобы чётко сказать тебе, блять, да, но мне кажется, что тут сомневаешься только ты. — Потому что мне нужно знать, что это значит для тебя хоть что-то! — Хосок дёргает его за плечо и разворачивает к себе. У Кихёна такой смелый взгляд, в котором всё ещё играют пошлые бесенята, что кожу пробирает мороз. — Мне не нужно делать одолжение, чтобы я на следующий день отвалил от тебя, я хочу, чтобы у тебя были какие-то чувства и желания тоже. — Господи, Ли, твою мать, Хосок, — Кихён возводит глаза к небу, а потом резко подаётся вплотную смотря потемневшими глазами, — отключи уже свой мозг и удовлетвори меня так, чтобы я не пожалел о том, что согласился вообще пойти, — он целует мягче, чем слова, которые слетают с губ, чтобы успокоить его после такой нервозной ситуации, и кладёт его ладонь на свой пах. Хосок поглаживает ткань, с удовольствием ощущая чужое возбуждение и тихо признаётся самому себе: не готов из них двоих действительно он, но хочет этого больше всего на свете. Он стягивает с Кихёна бельё, и помогает снять своё, они укладываются лицом друг к другу и не могут насытиться целым ворохом эмоций и запахов, окружающих их: от ночной свежести и чуть пожухлой июльской травы до тонкого едва уловимого запаха фермы и пота после трудового дня. Они дышат друг другом, лаская друг друга и наслаждаясь друг другом. Кихён никогда в жизни не признается, что это первый его секс. Что это первые его поцелуи. Что он в пьяном тумане алкоголя и приторных поцелуев, как дурачок, пытается вспомнить, как лучше касаться Хосока, как ему дрочить, чтобы довести до исступления. Влажной ладонью водит вдоль его члена, обводит большим пальцем головку, чуть надавливая и размазывая естественную смазку, старается, очень сильно, а сам готов плакать от эмоций из-за того, как хорошо его собственный член ложится в шершавую ладонь Хосока, как аккуратно его грубые на первый взгляд пальцы ласкают яички, и он не чувствует ни капли неприязни, страха или смущения. Он чувствует, спокойствие рядом с человеком, с которым ещё днём пересекаться не очень хотел. Хосок утыкается носом во влажные волосы на виске и вдыхает горчащий запах пота, целует волосы, целует край уха и покусывает хрящ, спускается губами на нежную кожу шеи, ускоряя движения рукой синхронно с тем, как ускоряется Кихён, и дрожит, чувствуя, что готов спустить. Он жмурится, когда начинает кончать, а Кихён свободной рукой разворачивает его лицо в себе и целует, наслаждаясь стонами Хосока на своих губах, а сам кончает следом, перепачкав и свою рубашку, и Хосока, и его плед. — Я устал, — тяжело дыша, шепчет Кихён и прижимается поближе к Хосоку, наплевав, что они оба взмокшие и перепачкавшиеся. — Я провожу тебя. — Нет… Не хочешь искупаться? А потом просто полежим, ладно? — Как скажешь, Кихён-а, — Хосок целует его лоб и помогает подняться. Вода уже несколько остыла, но всё равно приятно тёплая. В темноте видно очень плохо, поэтому пробираются они на ощупь, держась за руки, а потом аккуратно смывают всё ещё подрагивающими руками следы бурной ночи с друг друга. Когда они, вытеревшись и одевшись, снова укладываются на землю, Кихён уже почти протрезвел. Рассматривает звёздное небо и восхищается его красотой и глубиной, о чём и говорит Хосоку, переплетя их пальцы. Он не знает, что Хосок запомнит именно этот момент лучше их секса: как Кихён тихо повествует о космосе и его удивительных особенностях, мягко поглаживая пальцы Хосока в своей ладони, которые когда-то считал слишком грубыми и жёсткими.×××
Ровно настолько, насколько вечер накануне был прекрасен, настолько же ужасно следующее утро. Ранний подъём никто не отменял, и после едва ли четырёх часов сна, Кихён отлепляется от кровати в отвратительном состоянии. У него сильное похмелье, его тошнит и морозит, а во рту пустыня Сахара, и не помогают ни душ, ни литры воды. Воспоминания о сексе и поцелуях довольно смутные, но определённо есть, и оттого — есть и неловкость при встрече с Хосоком за завтраком. Хосок выглядит получше, но тоже изрядно помятый. Зато Минхёк суетится так, словно шило в заднице застряло, а Чжухон почему-то даже не закатывает глаза, а посмеивается с его шуточек. Кихён бы с удовольствием послушал историю Минхёка, что у них там произошло, если бы не чувствовал себя так паршиво. Он предупреждает хозяев, что плохо себя чувствует, поэтому работу получает довольно простую, и всё равно. Иногда подходит Хосок, но ничего о прошлом вечере не вспоминает, а просто приносит воды и спрашивает, не нужно ли Кихёну что-то. Впервые он даже соглашается на помощь, когда надо донести тяжёлые вёдра собранного картофеля. Под вечер Кихён просто еле добирается до кровати и падает без сил, даже не раздеваясь. Но от разговора убежать невозможно, поэтому через несколько дней Хосок подгадывает момент и присоединяется к Кихёну за обедом, когда тот в одиночку устроился под одним из деревьев со своими бутербродами. Они вместе едят и какое-то время молчат, просто отдыхая перед продолжением дня, но Хосок всё-таки осмеливается заговорить: — Мне понравилось свидание, Кихён-и. — Угу, — Кихён ковыряет дырку на своих штанах, — мне тоже. — Я подумал… Мы могли бы как-нибудь повторить, — Хосок говорит осторожно, опасаясь реакции, и не безосновательно. — Ты же обещал, что один раз и всё, отстанешь? — Кихён беззлобно усмехается и смотрит на Хосока, на то, как его скромная улыбка опускается, а выражение лица меняется, и ненавидит себя за то, сколько боли причинил этому человеку. Долбаёб. — Да, конечно. Я просто подумал… — Это много для меня значило, — Кихён перебивает, — правда. Всё было замечательно. Не вини себя только, ладно? Ты всё сделал прекрасно. Просто это я такой, непутёвый. Ну не могу я начинать отношения, я вырваться отсюда хочу. Мы можем ещё повстречаться летом. Если хочешь, конечно. Но, наверное, это глупо, потому что после мы уже никогда не увидимся. Я не хочу никого из прошлой жизни тащить в новую. Пожалуйста, прости? Кихён объясняется с трудом, будто в груди что-то давит и сжимается. Избегает взгляда Хосока, потому что знает, какие там океаны разочарования. А Хосок слушает внимательно каждое слово и ищет спасительные ниточки, но не находит. Это правда полный бесперспективняк. Но он не обижается, нет. Он благодарен Кихёну за то, что согласился на свидание, за то, каким ярким оно было, за то, каким честным Кихён был. Он не видит в глазах Кихёна сожаления о произошедшем, на словах о той ночи уголки его губ подёргиваются в улыбке — это правда что-то для него значило. А для Хосока это главное: не быть Кихёну безразличным. Но больше летом они это приключение не повторяют. Хосок знает, что если ещё хоть раз поцелует Кихёна — пропадёт окончательно. А так, может быть… сможет забыть эту грусть и спокойно жить дальше. Сможет же? Но пока он постоянно прокручивает в голове каждый момент этой встречи и даже записал всё на бумагу, чтобы не забывать детали. Почему для него это так важно, он не знает. Просто вот… это Кихён. Яркий, умный, красивый, иногда грубый, но в глубине души очень нежный, а ещё страстный, самостоятельный, амбициозный. Хосок не глупенький и понимает, что не все поступки Кихёна правильные и справедливые, но не ругает его за это и не обижается. Ему нравится наслаждаться обществом Кихёна хотя бы сейчас, пока может, и не желает омрачать эти дни дурными мыслями. Может, когда-нибудь он и пожалеет об этом. Может когда-нибудь он поймёт, что Кихён не стоил потраченного времени и нервов. Но сейчас это «когда-нибудь» его не волнует. Они разговаривают теперь гораздо чаще, чем раньше, но больше никаких намёков на отношения. Кихён благодарен за понимание, а Хосок втайне ждёт, что Кихён влюбится в ответ и передумает. Но этого не случается, и 24 августа Хосок помечает в своём календаре как тот день, о котором он бы предпочёл не вспоминать. Скудные пожитки Кихёна собраны в один чемодан, сам он одет уже прилично, почти по-городскому. Хосок провожает его к автобусной станции, а дальше — пустота. Кихён снова извиняется, что это конец. Даже глаза немного блестят от слёз, хотя он упорно пытается это скрыть. Соцсети свои не даёт и телефон не оставляет: — Прости меня, ладно? Я правда хочу начать новую жизнь. Я там, а ты тут… у нас ничего не получится. Но спасибо тебе за лето. Хосок обнимает его крепко, кладя ладонь на макушку, а другую — на поясницу, и шепчет в изгиб шеи, сначала оставив там бархатный поцелуй: — Ты мне очень нравишься, Ю Кихён. Береги себя, пожалуйста. — Обязательно. И ты себя тоже, Хосок-а. Это впервые, когда Кихён называет его ласково, и у Хосока проступают слёзы на глазах. Дурацкая непозволительная слабость с его стороны, но Кихён понимающе улыбается и бережно вытирает слёзы подушечками пальцев. — Не плачь, пожалуйста. Я буду беречь эти воспоминания, и если однажды мы встретимся, то обязательно весело посмеёмся над тем, какими глупыми и беспечными мы были. Ты хороший человек, и у тебя всё обязательно будет хорошо, — Кихён целует его загорелую щёку и сразу после этого убегает на уже приехавший автобус, не дождавшись ответа. А Хосок просто стоит и провожает Кихёна взглядом, не понимая, как теперь выкинуть эту чернявую макушку с ароматом персикового шампуня из своей головы.
