Катана обрубила нити

Огненный вихрь заметал следы, заставляя белоснежную пелену снега податливо растаять. Зима была на удивление ранней, а от того ужасно холодной и невообразимо снежной. Полотно застилает жухлую траву, готовит к спячке уставших животных. Мороз щиплет мокрый нос, что заставляет лису лишь сморщиться, но ни на секунду не сбавлять темп. Она, срывая зев, мчится прямиком в гущу леса, отчаянно и легко прячась от людских криков, что сеяли в ней зерно недоверия и паники. И только собаки, вынюхивая слабый шлейф благовоний, не отставали от их главной добычи. Умопомрачительно всхлипывает и мчится дальше, пытаясь избежать адской пытки в виде погони. По кровавому следу дикие звери найдут свою добычу. Но пушистый хвост боязливо заметает следы, рассредоточивает запах на метры различных тропинок, вводя в заблуждение, заставляя псов приостановиться. Они вынюхивают слишком близко, отдаляясь от своих хозяев, и люди отчаянно выжидают, когда псы вернутся с долгожданной омертвленной тушкой. Мэй находит заветную нору, в которую не просунется ни единый собачий нос. И когда до нее остаются считанные метры, лисица чувствует, как лапу сдавливают миллионы игл. Что-то внутри щелкнуло одновременно с закрывшимся капканом на израненной лапе. Дикий вой раненного зверя привлекает собак и зевак, медленно прогуливающихся в поисках требуемых снадобий. Лиса одичало бьется, пытаясь высвободить лапу из мини-клетки. Танцует в предсмертной агонии, в истерии сбиваясь и скуля. Зарывается в снег, мимолетно успокаиваясь, а потом чувствует, как железо впивается в оголенную кость. Беспощадно разрывает тонкую кожу и надкусывает болезненное место. Если бы животные умели плакать, кицунэ захлебывалась в собственных слезах; задыхалась от накатываемой паники и раздирала кричащее сердце. Уж лучше без конечностей, но живой. Не съеденной собаками. Беспощадно разъедает мышцы и сплевывает алую жидкость вместе с кусками мяса. Окропив морду в собственной крови, она лишь подпитывает аппетит догоняющих ее зверей. И даже не замечает, как они становятся все ближе. Шея соприкасается с острыми клыками, тверже, чем сам кремень. И только огненная шерсть спасает ее от неминуемой гибели. Заполняется тягучей алой жидкостью, давая собакам насладиться еще свежим мясом еле-живого зверька. Мех больше не спасает, когда зубы в очередной раз вырывают клочки здравомыслия. Очерченные границы дозволенного натягиваются и рвутся. Лиса не верит в судьбу, отрешает мысли о хорошем, когда ощущает, как жадная пасть своим шершавым языком слизывает выступающую багровую картину. На ней нет ни единого живого места; в очередной раз вздрагивая, лисица ощущает слабый шлейф. И вспоминает этот запах. Так пахла Смерть. Лиса никогда не отличалась особым благородством, но сейчас, взяв волю в собственную лапу, тихо фыркает и расслабляется. Померанцевая шерсть с огненным отблеском вспыхивает, как настоящее пламя, и тихий скулеж собак привлекает уже заблудших путников. Она тянет на себя внимание, вытанцовывая огненным вихрем, и обжигает абсолютно все, что к ней прикасается. Даже собственное тело, на котором понемногу начинает запекаться кровь и сжигать внутренние органы. Псы знают, когда отступить. И в очередной раз облизывая обугленную морду, они с жалким скулежом сбегают с места преступления. Две пары глаз, темные и завораживающие, сжирали понурое тело своим любопытством. Не ожидая увидеть такую необычную картину, каждый из них заметно кривится и нехотя подходит лишь ближе. — Снег бери и туши, только быстро. Тут духи наблюдают. Явно будут недовольны, если не спасем эту самоубийцу. — говорит один из них, в руках прокручивая дырявую корзинку. Второй, с собранными волосами в низком хвосте, послушно кивает и, набирая в ладони снег, растирает его по горящему телу, остужая и успокаивая. Пар разносится по лесу, обжигая недовольное лицо и мозолистые ладони. Запекшаяся кровь на лапе привлекает внимание, и парень опускает свой взор, заведомо недовольно фыркая. — Что такое, Кадзу? — Лапа еле держится. Умрет. Тут капкан самодельный. Сломать легко, но лезвия острые. Для мелкой живности. — Кадзу осторожно надавливает на края капкана, и тот, оставляя после себя лишь легкую кровавую нить, разламывается пополам, полностью показывая глубокую отметину на звере. Кадзу приподнимает поврежденную конечность и усмехается; лишь на секунду, выражая свое уважение. —Лапу перегрызть хотела. Чтобы выбраться. Жаль ее. Пушистая. Красивая очень. Спутник пропускает сквозь сжатые уста смешок; с издевкой приподнимает бровь, выводя Кадзу на недовольный рык. Выбешивает, высмеивая. Непонятно из-за чего и непонятно зачем. — Глаза раскрой и на истину посмотри. Выживет, шерсть ее не заметил? Не лиса это, а кицунэ. Слабая очень, но магию все равно имеет. Заживет и лапа, и остальные раны. Только если вот так оставим, то точно умрет; кто-то капканы тут расставляет, видишь? — ответом служит лишь утвердительный кивок, из-за чего приглушенный голос лишь продолжает: — Раз спасли, придется до конца. Если кицунэ в долгу будет, то много полезного сделать может. Они честь знают; на спасителей не покусятся. Капкан я в корзину кину, а ты лисицу бери. И пойдем уже обратно. Недовольство сменяется раздражением, когда перебинтованные руки касаются окровавленных лезвий. Морщится, будто боясь подцепить что-то, и тут же закидывает приспособление в корзину, пока Кадзу осторожно приподнимает обессиленное тельце. Рыжая лисица была горячей до невозможности: то ли дело было в крови, окутавшей екая, то ли в еще не спавшей магии. Ниндзя же этим теплом дивился; зима на улице, а зверек согревает, не дает замерзнуть. Он — орудие в руках убийцы; достойный только невообразимого холода и льда. Притрагиваясь к немыслимо разгоряченному тельцу, он с тяжестью выдыхает. Спасает жизнь, а не отбирает, как это заведено его естеством. Прижимает к себе крепче, успокаивая еле живое существо своим размеренным и тихим пульсом. На удивление не боится; но оно и понятно. Человек, готовый в любой момент зарезать себя, не испугается ничего, кроме посеянной в глубине надежды. Его пальцы, исцарапанные и шершавые, аккуратно зарываются в шерсть, поглаживая места, которые еще не были искусаны псами. Лиса находилась в полудреме; даже сквозь жуткую боль, отдаваемую всем ломанным телом, она ощущала невесомые прикосновения и хладность рук, в которой так нуждалась. Сбившееся дыхание, больше похожее на одышку, ежесекундно выравнивается, а уже сухой, но холодный нос ложится на мужское плечо, принимая ласку и почему-то совершенно не страшась. Кадзу ощущал, как лиса покорно обмякает на его руках, размеренно дышит и легким движением хвоста доказывает, что еще жива. Путник впереди них что-то бубнит, но это кицунэ разобрать уже не в силах. Веки становятся чрезвычайно тяжелыми, а взгляд мутнеет, забирая маленького зверька в объятья Морфея. — Не противно держать умирающего зверя на руках? — с легкой надменностью задается вопросом Такао, на что получает немой ответ. Привыкший к неразговорчивости своего собеседника, мужчина пропускает ехидный смешок и ускоряет собственный шаг, нутром чувствуя, как излюбленная деревня становится все ближе. — Не хочешь — не говори. Главное, чтобы не умерла до того, как мы дойдем. — Теплая еще. Дышит. Не противно, пахнет вкусно. — медленно и размеренно проговаривает ниндзя, дабы вибрацией голоса не разбудить подрагивающее тельце. — Как благовония. Дорогие очень. — Неудивительно. — шипит Такао и поднимается по незамысловатой лестнице, ведущей прямо к небольшому поселению. — Цель кицунэ — мужчин соблазнять, да убивать их по ночам. По сказкам. В жизни это лишь доля правды; они красивые, бесспорно, но довольно безобидные и любопытные, с магией сильной, если хвостов много. Эта слабая, хвост один. Зря мы ее в деревню привели, наверное, многим эта идея не понравится. Но пострадала-то она возле нас. Не спаси мы ее, духи оценили бы это, как плевок в душу. Не находишь безвыходность ситуации? — Жить у нас будет, духов злых отпугивать. Кицунэ покорно вслушивается в диалог, стараясь уловить тлеющую и сгораемую суть. Скрупулезно собирает собственные обрывки мыслей и воссоздает незримый образ самосознания. Она не является незримым идеалом чистоты и покорности; дикий, приносящий лишь смерть и несчастье екай не терпит помощи от кого-либо. Боится, страшится до одурения, что заместо благодарности подарит только пугающую пелену. Но сейчас, не в силах даже противиться крепким мужским ладоням, Мэй послушно и стыдливо свешивает мордочку, даже не раскрывая ясные и отчаявшиеся глаза. Она — Тьма. За ней Смерть несется, как шлейф осенней листвы за парнем, так аккуратно держащим ее тело. В доказательство своим мыслям она слышит нервозное шипение: — Она сама и есть злой дух, Кадзу. Ниндзя пускает смешок, и рецепторами кицунэ чувствует, как его губы растягиваются в лёгкой ухмылке. Лёгким движением ладоней прижимает животное к себе, даже не противясь чертовой крови, которой пропиталось все кимоно. — Горит красиво, шерсть сама, как пламя. Сожжет противников, помощницей будет. — Главное, чтобы вместе с врагами не сгорели и мы.