Катана обрубила нити

Легкие таят в себе злобу, сковывают отрешенность и недоверие, когда тело предательски сдается и обессиленно укладывается на простыни. В полузамкнутых веках нет надежды на радушие со стороны людей. Она не верит им; кицунэ и сама давным-давно отреклась от человеческой сущности. Что-то влажное протягивается по опаленной коже, вызывая миллион двигательных нейронов. Западая в спинной мозг, они импульсами доходят и до полушарий; оживляют, возвращают мироощущение вкупе с сознанием. Тряпичная влага стирает запах крови, а обугленные раны щиплют, но вскоре медленно заживают. Это не вода. Зелье какое-то, травянистое, сладкое. Его запах, с легкой мятой, играет на рецепторах; с издевкой раздражает их и вызывает легкое фырканье. Отрешенно качает головой и вздрагивает, чувствуя на себе пристальный взгляд. Два затемненных сапфира выглядывают из-под опущенных ресниц, с некой тоской и недоверием проглядывая все ранения лисицы. Желание строптиво забиться в угол и поджать под себя лапы было велико, но сил хватало лишь на недовольное рычание, предупреждающее о том, что зверь не расположен к этой личности. — Не дергайся. У тебя раны слишком глубокие, а сил на восстановление нет, поэтому будь послушной и не бесись. — злобное бормотание ударяет по перепонкам жеманной ностальгией. Кицунэ ежесекундно вспоминает, как одичало рычали псы, разъедающие ее надломленную тушу. Разрывали плоть с характерным скулежом и наслаждением. Разве она не заслужила смерть? Приносящая лишь несчастье, лисица искала покой; пробиралась в деревни, но, снова накликая беду, тут же убегала прочь. Это настолько сильно надоело ей, что Мэй ощущала, как сердце в очередной раз бьется на мельчайшие осколки, которые беспощадно выметал ветер. Она — животное; неспособное мыслить, слабое, не имеющее право существовать. Но в последний момент, когда смерть была невообразимо близка, Мэй наконец-таки осознала. Она хотела жить сильнее всех на этой дрянной планете. Послушно выпрямляется по струнке, позволяя мужчине хозяйничать с ее телом. Только сейчас она видит того человека, который и являлся инициатором ее спасения. Волосы, как жемчуг, обвивали отсеченные под острый угол черты лица, а сухой взгляд подчеркивал серьезность его намерений. Все в нем было необычно: начиная с перебинтованных ладоней, от которых разило кровью, и заканчивая необычайным цветом волос. Мэй хоть и была в большей части зверем, но умом не обделена. Ей понадобилось лишь несколько секунд, чтобы понять: этот человек отдал все ради колдовства. Магия забрала пигмент с его тела, заставляя бледнеть как покровы, так и цвет глаз, совмещенный с необычайно привлекательным белоснежным отблеском волос. Дзенин замечает любопытство со стороны зверя и продолжает недовольно бубнеть, заставляя Мэй отвернуться. Усмешка рассекает весь пленительный образ. Наблюдение за необычным животным в какой-то степени даже доставляло удовольствие. Такао предусмотрительно обмакивает пропитанную кровью ткань и снова прикладывает к обессиленному тельцу; слегка подрагивающему от озноба и шипящему от шлейфа боли. И Мэй было достаточно лишь недовольно приподнять мордочку, чтобы дзенин все понял и без слов. — Долго тебе еще отлеживаться придется. Думаешь, в лисьей форме ранам заживать легче? — его голос по-особенному убаюкивающий и томный; спокойно проговаривающий непоколебимую истину. Он с непониманием действительности приподнимает вытянутую мордочку и проглаживает еле живую шею. — Это твой истинный облик, верно. Так тебе удобнее? Лисица молчит. Не отвечает и никак не реагирует. Дзенин счел это, как сокрытие тайны. — «‎ Я просто забыла свою человеческую сущность. »‎ — эти слова так и хотели вырваться из уст, но остались недосказанными. Легкая обида застлала пеленой ощущение, и лиса уже не хотела ничего. Просто успокоиться, перестать чувствовать раздирающую ее боль, ослабевающую с каждым аккуратным касанием. Неловко признается, что в какой-то степени общество мужчины служит успокоением. Давится собственной бесхребетностью и уже не желает больше отдыхать. Под недовольное рычание и тревогу дзенин переворачивает лисье тельце. Спустя считанные секунды осознание происходящего бьет ключом, и Мэй послушно подставляет второй бок. — Ну что? — громкий хлопок дверьми и неожиданный возглас застает колдуна врасплох, и тот невзначай надавливает на больное место. Лиса чуть вздрагивает, но послушно лежит, доверяя и лишь тихо поскуливая. — Избавиться от нее надо. Лучше бы умирала дальше; она дикая, а Кадзу весь в ее крови обмазан был. Вдруг заразная? Носит с собою не пойми что. Такао медленно выдыхает. Громко, с яро виднеющейся неприязнью. Но вслух не говорит; с уважением относится к членам деревни. Даже к этой невоспитанной девчонке, возомнившей из себя пуп Земли. — И тебе добрый день, Азуми. Думаешь, духи леса простили бы нас, оставь мы екая умирать? Не простили бы: либо путь из деревни отсекли, либо голодом заморили. Выбирай, какая участь тебе приятней? — по лицу колдуна было видно, что данные слова вырывались из уст с неким удовольствием происходящего. Азуми надкусывает нижнюю губу и принимает грубость, как должное. Да, думает, повезло лисице умирать прямо на глазах у парней. Только бы Мэй выбрала участь полегче: не встречать ни тех собак, ни этих мужчин, что заволокли ее непонятно куда. — Выводы делай сама. И, будь добра, Кадзу позови. Мы оба ее нашли, потому и обременять надо в равной степени. Азуми уходит, так и не сохранив гордое спокойствие. Но шлейф, исходящий от нее, разил явным недружелюбием. Мэй понимала; она — магическое существо, так и не удостоенное чести спокойно жить. Спустя считанные секунды на горизонте появляется озадаченная физиономия. Аромат, исходящий от этой личности, был слишком знаком. Лиса как-то инстинктивно поглядывает на его ладони с явным изумлением. Они, сильные и крепкие, держали Мэй долгое время, убаюкивали и успокаивали. Но сейчас, заглядывая ему прямо в глаза, она не ощущает того желанного спокойствия. Его глаза — это глаза убийцы. Истинно холодные, не пропитанные ни граммом тревоги. Сочувствие не присуще убийцам, но он обеспокоенно наблюдает за очередным движением еле живых лап. Когда процедура была успешно завершена, Такао наконец-таки позволяет лисице привстать. Та неохотно приседает, изредка устремляя свой любопытный взор на перебинтованную лапу. Легкие обдало жаром, когда кицунэ в очередной раз вспоминает живописную картину, нарисованную красивым цветом на вскрытом мясе. Инфекция, что просачилась сквозь открытую рану за столь короткий миг, была кропотливо и скрупулезно выведена отварами от Такао. — Принес? — задает вопрос колдун и выжидающе наблюдает за ниндзя. Тот утвердительно кивает головой, доставая со спины небольшую флягу и кусочки сырого тофу. Такао хмыкает, непонимающе оглядывая ниндзя. — И это все? — Кицунэ тофу любят. И воду. Пушистой понравится. — молвит тот, но Такао заставляет Кадзу заткнуться. — Недостаточно. Она уставшая, нужно что-то полезное и сытное. Такао понадобилось лишь считанных пару секунд, прежде чем он достал с маленького шкафчика несколько трав. Одни из них пахли до ужаса отвратительно, а другие выглядели весьма привлекательно. Обсыпав ими несколько кусочков тофу, он на ладони подносит один из них к мордочке лисы. — Ну-ка, попробуй, это же тофу. — дабы не спугнуть, мужчина воспроизводит медленные движения, в одной ладони придерживая тофу с пряными травами, а в другой — дурнопахнущую субстанцию. Он пытается обмануть ее таким простым способом? Кицунэ не купится, она же не глупа. Надкусывая кусочек желанной пищи, она даже не замечает, как Такао быстрым движением рук ее подменяет. И теперь всю сладость тофу перебивает какой-то навязчивый вкус грязи. — Не думал, что этот трюк так просто сработает. Недоверчиво фыркая, она уже как-то выжидающе поглядывает на Кадзу. Уловив желание лисицы, мужчина наливает воду в небольшую мисочку и позволяет кицунэ отпить немного. И признаться, есть было весьма неудобно, когда на тебя с явным любопытством глядели две пары заинтересованных зениц. На малую долю секунды Мэй ощутила домашний уют и ненавязчивое желание задержаться. Немного. Всего лишь на несколько дней. Просто понаблюдать, как живет каждый из ее спасителей и, в равной мере отдав долг, вернуться к себе на родину — Тьму, окутывающую все ее существование. Эта мимолетна радость теплится неуловимой надеждой, но кицунэ не поддается. Знает, что будет больно, поэтому одичало дергается и строптиво не располагает на ласку. — Пушистая, вредная. Не ластится. — с заметной ухмылкой на губах бормочет Кадзу, когда в очередной попытке погладить непослушного зверька встречается с сопротивлением в виде недовольной мордочки. — Боится, наверное. Не привыкла. — Дикая потому что и слабая. Дай ей время привыкнуть, а там и не только ластится начнет. Может даже и облик человеческий покажет. — удовлетворенно констатирует факт седовласый, убирая пустую тарелку из-под тофу. — Но баловать ее не будем, тофу нынче дорогое, а кормить им зверье невыгодно. В следующий раз травы приноси или пищу сытную, мясную. — Думать быстро надо было. На ум только тофу пришло. — понимающе склонив голову, Кадзу принимает упрек. Такао лишь истерично вздыхает. — Вечно тебе не нравится. Но сейчас забудь. Лисицу спасать надо. — Уже спасли, теперь все зависит от нее. Жить захочет — раны залижет. Предпочтет умереть — уйдет и забьется в одинокий угол. Но по глазам видно, что необычная, предпочтет выжить при первой возможности. Только боится чего-то... — Но сказать не может. — прерывает Кадзу, перебивая изумленного Такао. — Лиса ведь. Фыркает только вечно. Мэй привстает, огибая парней как взглядом, так и круговым движением тела. С интересом обходит дом, вынюхивая и выискивая что-то. Обеспокоенный сохранностью вещей Такао выслеживает каждый неаккуратный жест и виляние хвостом. Его резкий взгляд и недовольно сузившиеся зрачки пресекают своевольность животного, и лисица послушно садится на место, упиваясь обществом этих двух. Пока дверь натужено не стучит. Кто-то нарочито выжидает некоторое время снаружи, а только после медленно проходит в помещение. В руках держит какую-то любопытную вещицу; изумление заставляет опустить уши и с долей интереса смотреть на нарушителя покоя. — Как узнал, что кицунэ спасли, был недоволен. Места не находил, думал, что обворожила вас, обманула. Потом увидел, как Кадзу нес еле живую тушку и осознал, что не прав был. — прожилистые руки в каком-то дрожащем опьянении опускаются ближе к лисе и кладут перед ней подушку с незамысловатым узором. — За собственные мысли стыдно стало, хотел душу очистить. А потому и подарок сшил, кхе-хе. Кицунэ мстительные, но благородные. Но лиса его уже не слушала. В ясных глазах отражалась вышивка старика. Аккуратная, кропотливо сделанная. Лиса молниеносно осознала — это был ее портрет. Идеальный, показывая горделивость зверя и превосходство. Но в то же время покорность и отвагу. И зверь не сразу замечает, как хвост в эйфории удовлетворения мечется от одной стороны к противоположной, вызывая нотку забавы у пожилого человека. — Кхе-хех-хе, вижу, понравилось. Мог бы вышить человеческий облик, но сделал то, что видел. — не сразу лиса обращает свое внимание на старика. Позже, когда снова поднимает свой взгляд заставляет себя заметить, как кровоточат небольшие раны на мозолистых руках. Спешил, но делал все аккуратно, испортив кожу. Стыд и какая-то неловкость застыли в маленьком тельце, и сердце не справлялось с нагрузкой, отдаваясь кульбитом и нервируя легкие. Не поведется, не сдастся под напором. Все равно проявит недоверие с животрепещущей пылкостью сбегая из деревни. В благодарность выполнит желание, но не больше. Не сломается. Если ослабит внимание, то попадет в ловушку собственных грез, испортит жизнь не только себе. Она устала от нескончаемой боли, желая лишь на секунду ощутить счастье, не травмируя при этом никого. Она — орудие Смерти. Стоит человеку заглянуть в ее глаза, пропитаться симпатией и совершить добродушный жест, Мэй тут же отсечет голову. Не сама, инстинктивно. Пожалеет в миллионный раз, не найдет себе покоя. И не сможет жить с этой ношей. Эту непоколебимую истину вдалбливают каждому. Екаи приносят лишь горе. Они не удосуживаются чести, а потому странствуют по миру. Не как ведьмы, которые приносят неурожай и засухи, а как настоящие всадники апокалипсиса: сломают волю и желание жить. Они обязаны об этом знать. Тогда почему так усердно пытаются построить доверие между тем, кто уничтожит их спокойствие под корень? Потому что не знают, что все эти сказки являются непоколебимой истиной.