Катана обрубила нити

Чернеющая сгустками уязвленная гордость заставила наконец отпрянуть от охладевшего тела ронина. Ненависть и горечь полностью размыли границы, позволяя деве наконец-таки спокойно выдохнуть. Побагровевшими чернилами острие танто вырисовывало узорчатую кайгу. Обескровленные губы нашептывали проклятья, и только Мэй знала, кому они принадлежали. Он обманул ее, предал, при этом привязав тугим узлом к себе. И сейчас даже его смерть не успокаивает кровоточащее и взбухшее от эмоций сердце. Катана — его катана, — обрубила все стяги эмоций и чувств, выпустив их вместе с животным и диким воем. Она усердно пыталась сплести эти нити воедино, разрывая пальцы в решето, но Масамунэ безжалостно продолжал. Давил ее, как самонадеянного мотылька. И она поддалась, полностью разорвав путь к величественному спасению. Сердце заныло невыносимой горечью и болью, но Мэй настолько привыкла это терпеть, что уже лишь гордо вздымает голову и направляется прочь. Отдала все ему. Без остатка. И он погиб вместе с ее верой в возвращение домой. Потому что вместе с его сердцебиением перестала жечь и ладонь, отдаваясь холодным окаменевшим сгустком ненависти. Неодобрительная тревога подкралась и скрутила живот. Но Мэй встала. Направилась прямиком к уставшему Кадзу. — Что ронин? — как-то безэмоционально спрашивает мужчина, стараясь как можно скорее подняться на ноги. Мэй помогает ему встать, скрывая опухшие веки и искусанные пальцы. Но кровь на одежде с ее неодобрительным расположением выдавала ее с потрохами. — Совершил харакири, когда мы победили монстра. — отрезает та, потащив Кадзу прямиком за собой. — Теперь мы вернемся в деревню. Чонган. Поможет. — Дойдем? — сквозь больную усмешку отрезает Кадзу, еле волочив ногами. Но Мэй, фыркнув, направилась лишь дальше, наблюдая как сквозь ткань просачивается алая кровь. — Я умру быстрее. Поверни налево. Путь ближе. Она поворачивает. И сквозь толщу снега, где-то вдалеке, подмечает разбитые склянки. Сглатывает с какой-то тяжестью, вспоминая. Там они запрятали все медикаменты. А сейчас они были жестоко опустошены любопытным зверьем. Она видит, как Кадзу отчаянно усмехается, и понимает. Не одна ее надежда потухла в этот момент. Ночами Кадзу бился в ужаснейшей лихорадке, а Мэй, не понимая, как ему помочь, лишь ложилась рядом, прижимаясь как можно ближе. С каждым днем вид его становился все хуже, а рана постепенно гноилась, что доказывало о наличии проникнувшей инфекции. Он чувствует себя обузой, жалобно просит его оставить, но Мэй так отчаянно хватает его ладонь. И Кадзу не хочет оставлять ее в одиночестве. Но он не может больше. Боль изъедает его вместе с чувством вины. Он — синоби. Всю жизнь провел в ожидании Смерти. И теперь, когда она столь близка, он не может проникнуть в ее мягкие и теплые объятия. — Я больше не могу. — Наконец сдается Кадзу. — Я устал. Он падает на снег, и тот покрывается его кровью, в одночасье растаяв. До деревни оставались лишь считанные метры, но желание закрыть глаза было куда выше. Мэй усаживается рядом, когда ноги подкашивает от неимоверного голода. — Звезды на небе... Красивые. — шепчет Кадзу, пока Мэй ложится рядом. Два израненных зверя, поддавшись слабости, следили за угасающими звездами. Они были прекрасными. Как и последний момент их короткой, но столь жестокой жизни. — Да... — шепчет она, но Кадзу больше не слышит. Пламя накрывает их обоих, согревает угасающее тепло мужчины и отдавшей ему свои последние секунды девушке. Может, оно и к лучшему. Не дойдя до сгоревшей дотла деревни, они так и будут теплить надежду, что их там кто-то ждет. И только подснежник, пробившийся сквозь горькую человечность, опустил свои лепестки в желании вечно оплакивать их безжалостную судьбу.

The End.

***

Кадзу наконец развязывает глаза гейши, и пред ней предстает прекрасная деревня. Она удивленно хлопает глазами, пока те, незаметно для нее, наполнились предательской влагой. Она заплакала. Ведь от этого вида на душе стало почему-то так тепло.