Катана обрубила нити

Она вспомнила злобного духа. Он держал Мэй за руку. Или это она так крепко выхватывала его ладонь? Ладонь красивой женщины, с белыми, как россыпь снега, волосами. Ее беззаботная ухмылка, легкий аромат жасмина и вечно сияющее лицо. Мэй послушно следовала за ней, наблюдая, как эта женщина с каждым днем становилась все краше. И завидовала. Завидовала стойкости, завидовала идеальной осанке, завидовала той самой улыбке, которая сводила всех с ума. — Я горжусь своей мамой. — утверждает Мэй, посеяв на бледных женских щеках густую россыпь румянца. Звонкий голос, подобный на трение колокольчиков, всегда разнился с женским тембром, подобным до шелеста камыша. — А мама гордится своей дочерью. — молвит та, лишь крепче сжимая девичью ладонь. Мэй никогда не бросали. Заботливая и любящая мать всегда оказывалась рядом. Именно она веяла мысль о том, что кицунэ непозволительно долго задерживаться в одной и той же деревне. Недовольные жители найдутся, обвинят в колдовстве, изнасилуют и убьют. Настолько испуганно и уверенно, что Мэй изредка хихикала на подобные истории и уже не верила этим байкам про злых барабашек. Но даже так, она извечно, находясь в трезвой покорности и уважении, слушала свою мать. И никогда в ней не сомневалась. — Запомни! — уверенно твердит женщина, с упоением глядя на свое дитя. — Если у утки лапы светлые, то она еще молодая! А чем темнее, тем старше и тверже. Поэтому, когда охотимся, то ни за что на старых уток не бросаемся! Мэй хихикает, одобрительно кивая макушкой. А мать лишь гордо вздымает голову, понимая, что научила свою дочь должным образом. Идиллия путешествующей семьи не нарушалась многие годы. Прожившая уже не первую сотню лет, девятихвостая Жемчужная лиса знала, как прожить без страха быть найденным. И ее ребенок — девятихвостая Огненная лиса — должна была всему научиться. Но детское любопытство роком било по самообладанию и терпению. Мэй, наблюдая за деревенскими детишками, никогда не позволяла себе подходить ближе. Боялась взболтнуть не то, страшилась, что раскроют ее сущность. Осознание оного накрывало ее дистиллированной депрессией, но она старательно не подавала виду, пока мать заботливо не ухватилась за ее ладонь. — Я с тобой. — шепчет она, помогая девочке встать. — Пойдем вместе... Мэй, со страхом и одновременным любопытством в глазах, послушно прошла вперед, неуверенно оборачиваясь на идущую рядом мать. Сцепливание их пальцев давало хоть какую-то надежду, какую-то веру. И она позволила себе улыбнуться. По-настоящему. — Привет, ребятишки, не против, чтобы с вами сыграла моя дочь? Она довольно-таки стеснительная... Они лишь послушно закивали макушкой, окружив маленькую девочку, как диковинную игрушку. И на душе стало тепло.

***

— Праздник? — переспрашивает женщина, взглянув на испачканную дочь. Усмехнулась, утирая порядевший от жары нос. — Это тебе Трой и Трей сказали? — Да! — довольно бормочет Мэй, послушно поддаваясь материнской ласке. — Они сказали, что у них через месяц день рождение. Я хочу посетить их праздник... Мы можем задержаться в этом месте... Подольше? — Но если мы здесь останемся... Может произойти что-то страшное... — мать никогда не повышала голос. И сейчас, понимая детское любопытства, лишь старательно его усмиряла. — Чуть-чуть. Всего-лишь на месяц. С уст сорвался глубокий вздох. Потаенная ласка к ребенку была выше здравого смысла, и женщина смерилась с этой участью. — Тогда дай мне свою руку. Мы должны с тобой кое-что сделать. И останемся здесь навсегда. Детское счастье засияло на юном лице, совсем скоро превратившись в животную панику. Они пришли. В огромное помещение, с родню замка. — Я согласна. — как сталь, отрезает женский силуэт, грубо толкающий испуганную девчонку прямо вперед. — Если ты дашь нам кров в этой деревне, то, обещаю, твой самурай — ребенок — выживет. Мужчина без какого-либо энтузиазма заглянул женщине прямо в глаза. Когда взгляд опустился на ребенка, он лишь послушно сел на собственные колени. — Я сотворю все, что ты пожелаешь. Приведите ко мне сына. Они приносят подростка. Исхудавшего до костей, болезненно не способного самостоятельно передвигаться. И лишь горящим пламенем взгляд позволяет удостовериться, что парень все еще жив. — Отрубите ребенку шесть хвостов. Каждый хвост — десять лет жизни. Скормите все их моему сыну. Матери оставалось лишь наблюдать за тем, как ее дочь, корчась в животной агонии, истощенно кричала и молила о пощаде. Но она ничего не могла поделать. Такова цена ее счастья. Адская мука, длинною, казалось, всю жизнь, должна была принести упоение. Женщина была бы рада отдать все свои хвосты заместо страданий ребенка, но не могла. Огонь дарит жизнь, лед — забирает. Ее сила убила бы и без того безжизненного человека. Она давится собственной горечью, наблюдая за тем, как шестой хвост отходит от измученного детского тела, скармиваясь уже крепкому и сильному юноше. Когда ритуал был завершен, женщина отчаянно старается подползти к своей дочери. Но слишком поздно осознает, что руки оказываются заточенными прямо в кандалы. — Хвост дарует десять лет жизни... Неимоверный ум и силу. Но сердце дарует магию и бессмертие. Сердце огненной лисы — высочайшая драгоценность. Вырви его. Я его съем. Обманутая, Жемчужная лисица завопила, противясь с антитезой, представшей прямо перед взором. Сжирая собственные губы, она старалась добраться до ребенка, но железные кандалы мешали, противились движениям. Магия не срабатывала, и она лишь наблюдала за тем, как катана безжалостно протыкает грудную клетку ее ребенка. Девичье тело издает последний хрип, безжизненно смотря в глаза своему мучителю. Паника захлестнула мать. Отдавшись порывом негативных эмоций, она вырывает кандалы с корнем, пока мужчина с особым пристрастием упивается детским угасающим сердцем. Внутри Мэй — зияющая дыра. Опустошает эмоции матери, прижимающей своего ребенка. Слезы заполонили обзор, но безжалостная катана виднеется животным блеском. Она превратилась в чудовище. Оледеневшее, не щадящее никого. Катана была сломлена холодом, парень — откинут. И лишь мужчина, пожирающий детское сердце, был действительно наказан. Пасть животного истязала его желудок, пока ладони наискивали остатки детского сердца. Их не собрать воедино, не восстановить. Она отчаянно опустошала мужское бессмертие, не позволяя ему регенерировать. И, уставший от действенной муки, он пал без сознания, а рыдающая мать так и осталась с маленьким разорванным сердцем на своих ладонях. Парень ее не волновал. Она лишь подняла своего ребенка, до сих пор истекающего разгоряченной кровью, и понесла куда-то вдаль. Несла. Остановилась лишь на берегу, неподалеку от деревни. Облокотила тело об плакучую одинокую Иву и заплакала сама. Снова. — Огненное сердце дарит бессмертие. Ледяное сердце — желание. Когти впиваются в грудную клетку. Она разламывает ребра, копошится в легких, проникая прямиком к сердцу, и вырывает его, сжимая в собственных ладонях. Это моя ошибка. Верните Мэй к жизни, но заберите мою. Мысли туманятся, пока орган проникает в собственный рот. Тело отторгает его, но женщина отчаянно поглощает собственный орган, ощущая, как магия перестает поддерживать ее жизнедеятельность, и та медленно, но верно погибает. От столь тяжкого проклятья, с которым женщина загадала это желание, сила его исполнения ударила по всей деревне, сжигая ту дотла. И лишь единственный человек, съевший 6 хвостов, остался жив. Он вонзает катану в уже мертвое женское тело, так и не найдя спавшегося ребенка. — Я отомщу за отца, за деревню, за детей. — хрипит тот, ненавистно сжимая собственное сердце. — Ты подарила мне жизнь, но отняла ее у многих. Клянусь своим именем, что остановлю порождение дьявола. Мне — Масамунэ Араи — единственному это под силу.

***

— Я жил с местью долгих одиннадцать лет. Но, повстречав порождения дьявола, так и не смог закончить дело до конца. — Ужасающе молвит тот, наблюдая за тем, как Мэй сжигает агония. Внутри нее — сердце ее же матери, воссозданое ярым желанием. — Я убил твою мать и хотел уничтожить и тебя. — За что? — захлебываясь собственным бессилием, кричит та. Надрывисто, вырывая всю свою долгую обиду. — Почему она? Почему... Я? — Но я не смогу. Я не смогу убить тебя. — Почему-у-у... Ее надрывистый вой заглушал попытки оправдаться, но Масамунэ настойчиво продолжил: — Потому что я люблю тебя. Люблю до безумия, до щекочущего чувства под ребрами. Я полюбил монстра, уничтожившего все, что мне было дорого. Но я сам — не монстр? Я люблю тебя, люблю до одурения. Люблю. Она не может больше его слушать. Небольшое танто, спрятанное в рукаве, вмиг блистает в ее руках. В порыве эмоций она прижимает тело Араи к плакучей Иве и безжалостно вонзает клинок ему прямо под ребра. — Я рад умереть от твоей руки. Я не хочу больше. Мне больно. И горько. Его уста, скрытые в улыбке, наполняются кровью, но безжалостный поток слез смывает эту терпкую дорожку. Он воет, как беззащитный ребенок. И не может остановиться, старательно заглушая скулеж. — Я веду себя эгоистично, но, прошу тебя, дай мне побыть в твоих объятиях до самой смерти. Крепко сжимает ее плечи, и у Мэй все внутри сжимается. Мужчина, представший в амплуа спасительной мессии, так горько и безжалостно предал ее. И ненависть смешалась с чувством привязанности. Она чувствует его рыдания жалостливой вибрацией, и сама не может сдержать горьких слез. Вторит себе, что ненавидит, на уста натягивает счастливую от мести улыбку, но горечь настолько сильна, что вой превращается в истерический смех, а слезы — в настоящее рыдания. Он не дышит. Уже десять минут. Но она все еще жалостливо прижимается к его телу, чувствуя угасающее тепло и все еще мнимо ощущая бархатное дыхание, исчезнувшее давным-давно. Ненависть сломила ее, привязанностью прибив к этому месту, как Иисуса на крест.