Тысяча и одна ночь

Когда Чонгук выходит на смену и устраивается за руль, метель будто пытается выбить его обратно — в тепло подъезда, к тусклой лестничной клетке, где всегда пахнет пылью. На улице бушует нечто первобытное, не свойственное Сеулу: ветер хлещет по крылу машины, и снег идёт наклонно, почти параллельно земле, — словно мир вокруг сошёл с оси. Есть в этом особое удовлетворение: посвист метели вторит вялому электро из магнитолы, а внутри машины тепло, чуть пахнет винилом и мятной жвачкой. Погода раскрывает любимые треки немножко по-новому, в неожиданных настроениях. Приятно, когда за окном стихия — в машине сухо и слегка душновато, для пассажиров всегда вау-эффект: с мороза и мокрыми в маленькое лето, где даже музыка — не тот хаос, что преобладает днем. 23:16 под спидометром, когда Чонгук паркуется у небольшого клуба. Метель едва не сбивает с ног изрядно выпивших, одетых не по погоде пассажирок; на их тоненькие шпильки мгновенно намерзает лед, и спуск по металлической лестнице становится зрелищем и жалким, и смешным одновременно. В теплом салоне объемные шубки тут же превращаются в дохлых зверей, брошенных на заднее сиденье. Девушки тянутся вперёд за огоньком прикуривателя. Та, что усаживается позади водителя, задерживает на Чонгуке долгий, пустой взгляд. — Ты только посмотри, какой красавчик, — нарочито громко шепчет она, стараясь словить его взгляд в зеркале. Чонгук подыгрывает ей гримасой смущения, натягивает на лицо вежливое выражение — привычную маску, позволяющую скрыть, насколько его раздражает тоскливый запах дешёвых духов и влажного меха. — Вам бы в модели, или в кино, — подмигивает девушка. Её спутница всю дорогу бодает виском запотевшее стекло, приходя в себя, только чтобы удержать во рту сигарету. Мелькающие за окном огоньки красиво отражаются на ее некрасивом лице. — Жизнь распорядилась иначе, — отвечает Чонгук сдержанно, будто кого-то цитируя. Каждый раз, в момент, когда кто-то садится к Чонгуку в машину, возникает проблема корректного взаимодействия. Он — человек, который целый день управляет автомобилем, участвуя в уличном движении большого города и постоянно вступает в конфликты с другими водителями. Такая работа сама по себе рано или поздно приводит к инфаркту или нервному срыву. Отсюда и нервозность, и раздражение по отношению к любому человекообразному существу. Особенно к женщинам. К тем, кто передвигается по городу; тех, что сидят дома и готовят, Чонгук согласен терпеть. Он высаживает их через семнадцать минут, — скорее бы вытряхнуть этот запах из салона, — и накидывает к счетчику пару лишних тысяч. У пассажирок наверняка двоится в глазах — слишком пьяны, слишком увлечены собой. Чонгук опускает стекло, свесив из окна руку в перчатке. Ночной воздух режет кожу. Город пестрит огнями и хмурыми завистливыми взглядами, провожающими табличку свободного такси; он следит за каждым тротуаром, каждым силуэтом, — в такую погоду люди бросаются к машине, как утопающие к обломку. И вот — фигура. Хрупкая, на фоне бледного, размытого снегом света. Парень вскидывает руку с просьбой об остановке, но почти падает вперёд, на дорогу, как будто ветер собирается опрокинуть его, как пустую коробку. Что-то блестящее выскальзывает у него из рук — длинное, нелепое, будто сабля. И он шагает за этим предметом прямо перед машиной. Чонгук бьёт по тормозам так резко, что стопка дисков съезжает под бардачок. — Чокнутый! — выкрикивает Чонгук, высовываясь из окна. Пар изо рта распадается на рваные облака. — Эй! Ты совсем ослеп что ли?! Ты такси ждешь или… Но слова обрываются. Когда парень выпрямляется, у водителя на секунду перехватывает дыхание. Его лицо в свете фар сияет, — а глаза… Глаза белеют ровной матовой пеленой, будто два крошечных снежных шара, в которых не успокаивается метель… Застывшие в точке, которую невозможно отследить. — …смерть, — шепчет Чонгук. Парень похлопывает ладонью по заснеженному капоту и борту, — жест осторожный, но целеустремленный, — прочерчивает дорожки на рассыпчатом снегу, а затем находит ручку задней двери. — К парку Ёидо Ханган, пожалуйста, — произносит он спокойно, забираясь внутрь, как будто ни снег, ни почти-авария его не тронули. Загадочный вытянутый предмет оказывается складной тростью. Пассажир складывает ее с характерным щелчком. Треки на диске заканчиваются, и в столь неординарный момент саундтреком звучит вой метели снаружи. Глаза — вот что действительно пугает Чонгука на данный момент. Вот по кому точно плачет Голливуд. — Почему мы стоим? — спрашивает пассажир. В голосе — недоумение, не страх. — Что-то не так? Да, черт возьми — хочет выпалить Чонгук. Но все еще под впечатлением продолжая пялиться в зеркало, наконец тянется к ключам и включает передачу. Парень диктует маршрут ровным голосом — ровным, но странно изолированным: — Перед поворотом на мост сверните на улицу Ёнхан, затем по набережной вдоль канала и сразу после Центробанка на… — Я знаю дорогу. Не надо говорить мне, как ехать, — резко обрывает его Чонгук. Для себя он не находит причин перестать злиться, пусть пассажир и взаправду оказывается слепым. С манерой высоко держать голову, будто вынюхивает что-то, парню прямая дорога в фильмы про апокалипсис. Самый что ни на есть зомби, улавливающий движения в воздухе кожей, а не глазами. И даже едва слышные звуки — щелчок зажигалки, скрип руля — заставляют его нервно дёргать головой. — Здесь написано «не курить», — вновь подает голос пассажир, когда Чонгук щелкает зажигалкой. Тон — вежливый, но холодный, как лезвие. — Прости? — усмехается Чон с сигаретой, зажатой губами. — На табличке. Написано «курение в салоне запрещено». — А… — Чонгук тянется назад убрать со спинки сидения выпуклую табличку. — Все время забываю ее снять. Юноша недовольно хмурится, отчего его ресницы подрагивают, и Чонгук неожиданно находит его внешность… Занимательной. Его распирает любопытство: — Разве слепые не носят темные очки? — вырывается раньше, чем Чонгук успевает это обдумать. Пассажир поворачивает голову на голос — движение плавное, почти театральное. — Откуда мне знать… — Чонгук сталкивается с его взглядом, застывшим в точке, которой нет на свете и никогда не было. — Я никогда не видел слепых. Он присматривается к этим странным глазам, выдыхая дым в окно тонкой струйкой. В туннеле гул дороги становится плотным, как вода. Радио Чонгук отключает почти инстинктивно. — Зачем мы заехали в туннель? — голос пассажира звучит тихо, будто он уже смирился с этим, обмякая в кресле. — Я же просил не ехать этой дорогой… Пошарив в своем рюкзаке, он достает помятую пачку сигарет, а завораживающе пустые глаза начинают казаться до того несчастными, что будь такая возможность, Чонгук бы обязательно развернулся. — Ненавижу туннели… — выдыхает он судорожно, будто пытаясь сдержаться от крика. Руки у парня дрожат, а губы еле смыкаются на фильтре. В какой-то момент он даже издает звук, похожий на хныканье. — Вот, — второпях Чонгук протягивает руку назад. — Здесь зажигалка. Пассажир дергает головой, медля с решением принять помощь, но все же протягивает обе руки и ледяными кончиками пальцев пробегает по чужим костяшкам, притягивая огонь ближе, затягиваясь. Прикосновение такое лёгкое, порхающее, что по руке Чонгука пробегает ток. — Спасибо, — тихо выдыхает пассажир, отбрасывая с лица светлые волосы. И стоит Чонгуку вернуть обе руки на руль, как в нем поселяется чувство, что эта неосторожность все меняет; будто этот парень внезапно прозревает, знает о нем все. — И не страшно тебе гулять ночью, в такую погоду? Пассажир забивается в угол, обнимая себя руками. — Не страшно. Холодно. Преодолев туннель и помедлив из чистого упрямства, Чонгук перенаправляет обогрев назад, наблюдая как тянутся к теплу, будто к редкому зимнему свету, которого никогда не бывает достаточно. И вдруг — ловит себя на том, что ему интересен каждый его жест. — Совсем ничего не боишься? Не ощущая ни угрозы, ни даже тени раздражения в голосе пассажира, Чонгук мгновенно теряет выработанную за годы молчаливость и позволяет себе разглядывать пассажира в полутьме с любопытством и робкой, почти детской непосредственностью. — Конечно, боюсь. Туннелей, — отчётливо, словно делая зарубку ножом, произносит тот. — Или салют. Бездомных собак и мокрых предметов… Рыбу терпеть не могу, я не справляюсь с костями. Когда метель — тоже кошмар. И когда кто-то чистит мандарин. — Мандарин? — Ну или апельсин, грейпфрут, без разницы. Этот звук… Мерзкий, липкий… Чонгук хмурит брови, нащупывая в памяти собственные шумы, которые раздражают до дрожи. — Наверное, тяжело быть слепым, — вновь не обременяя себя на «подумать», выдает он. — Я могу делать всё то же, что и ты, идиот, — отзывается парень, насупившись. У Чонгука вытягивается лицо, будто слова ударили по нему холодным ветром. Он стреляет недобрым взглядом в отражение зеркала. Безрезультатно, конечно же. — И много вещей, которые ты никогда не сможешь делать, — добавляет незнакомец уже спокойнее, выпуская в салон дым, который медленно расцветает в воздухе блеклыми, почти серебряными облачками. Какой ранимый молодой человек. Сострадание так унизительно? — Ну, водить такси, например, ты не сможешь, — не унимается Чонгук, растягивая губы в улыбке, от которой у него внутри почему-то возникает сомнительное чувство победы — хрупкое, мимолётное, будто он выиграл что-то незначительное у соперника, которого сам же выдумал. — У тебя тоже неидеально выходит. — Это еще почему? — фыркает водитель, приоткрывая окно и вытряхивая окурок наружу. — Ты проскочил на красный. Сразу, как тронулись. Чонгук снова на автомате ловит его отражение в зеркале. Там — только изящно приподнятая линия губ. Эта улыбка — маленькая, едва уловимая — как колкий реванш. Не над дорожным правилом, не над аргументом — над ним. — Горел зелёный… для пешеходов, — продолжает пассажир, чуть поднимая руку, будто прислушиваясь к памяти. Пальцы его мягко ударяют по воздуху, как по невидимой мембране. — У него звук характерный. Чуть свистящий. Чистый. Чонгук выдерживает паузу дольше, чем стоит, пощёлкивая костяшками на руле, словно пытаясь выбить из тишины оправдание. — Ладно, — сдаётся он тихо. — Я не хотел тебя допрашивать. Просто пытаюсь понять. У меня… никогда не было знакомых слепых. — Я такой же, как и ты, — упрямо повторяет пассажир в ответ, и тон его переливается множеством оттенков усталости. — Ем, сплю, читаю, слушаю музыку. Даже в театр хожу иногда, на первые ряды. Чонгук искренне удивляется. — И что ты там делаешь, в театре? Парень дёргает уголком губ — уже не улыбка и не насмешка, скорее жест человека, которому надоело объяснять один и тот же парадокс незнакомым. — Мне не обязательно видеть, что происходит. Я… чувствую пьесу. Тебе это недоступно, — отмахивается парень. Эта последняя фраза — «тебе недоступно» — странным образом цепляет Чонгука глубже, чем он ожидал. — А что насчет людей? — Чонгук уже не замечает, что тормозит слишком плавно, будто боится спугнуть разговор. — Как ты понимаешь, кто перед тобой? — Внешность обманчива, все это говорят. Только никто не верит. — Ну ладно, тогда… — Чонгук совсем разошелся, раз даже не спешит успеть на зеленый, отслеживая по навигации, что до точки назначения осталось всего полтора километра. — Как думаешь, какой я? — Тяжелый случай, — тут же огрызается парень, выдыхая облако дыма подальше вперед. — И, возможно, не самый приятный на вид. Я рад, что не вижу тебя. На этот раз, в зеркале Чонгук ловит своё отражение — привычное, знакомое, равнодушное. Едва ли подобные слова могли задеть его раньше. Ерунда. Глупость. И всё же… — А откуда я? — спрашивает он уже тише, негромко. — По голосу. По акценту. Парень тушит сигарету о стекло — не грубо, не вызывающе, а скорее механически, словно мысль о том, куда деть окурок, хуже самой никотиновой зависимости. Он хмурится так, что ресницы едва заметно дрожат. — Юг, — произносит он, будто примеряя слово на вкус. — Восточное побережье. — Он переключается на родной диалект почти незаметно. — В точку… Ты угадал, — подхватывает Чонгук. Парень поднимает голову — чутко, резко, будто услышал что-то значительное. — Пусан, да? — Вот чёрт, — выдыхает Чонгук. Он даже смеётся — удивлённо, невольно. — Как ты это… — Произношение выдает, — удовлетворенно вздохнув отвечает пассажир и, после короткой паузы, добавляет мягче: — Я тоже оттуда. Чонгук ловит себя на том, что не знает, что сказать. Как будто выяснилось, что этот странный, хрупкий, напуганный парень, каким он был в туннеле, разделяет с ним какую-то невидимую точку в прошлом, даже если она ничего не значит. Чонгук припарковывается у парка. Набережная пустынна, снег прекратился, и улица внезапно кажется слишком тихой. — Приехали? — спрашивает пассажир. — Угу, — отвечает Чонгук. Голос у него какой-то непривычно глухой. — Сколько? На счетчике — двенадцать тысяч. Чонгук говорит: — Десять. — Придурок, — бормочет парень, нащупывая купюры. — Я что, вчера родился? Мы ехали дольше, чем на десять. Он перебирает деньги медленно, методично — внимательными, почти трепещущими усилиями пальцев, как человек, привыкший полагаться на осязание больше, чем на что либо еще. В конце концов, он протягивает три пятитысячные купюры. — Не надо благотворительности. И сдачи тоже. Затем — знакомый щелчок трости, сухой, почти хлесткий, как удар. Он выходит из машины, не оглядываясь. Дверь закрывается мягко. За стеклом — пустота, студёное марево уличного света. Снег прекратился. Но в тишине, оставшейся после него, разбухает что-то, от чего Чонгуку внезапно становится не по себе — то ли недосказанность, то ли слишком тихо исчезнувшая фигура, то ли мысль, что этот человек унес с собой больше, чем должен был. Словно забрал незаметный, но важный кусочек внимания — и теперь Чонгуку этого внимания не хватает.