Тысяча и одна ночь

Все последующие вечера в те же 21:00 Чонгук уже заступает на смену. Обозначает желаемые районы, выбирает гибкий тариф и курсирует по городу, который за год выучил более, чем хорошо. После полуночи за рулем привычно срабатывает автогипноз: мышцы лица расслабляются, плечи распрямляются, тело вдавливается в кресло. Левая нога ровным движением выжимает сцепление, правая в меру добавляет газ. Левая рука на руле, правая выбирает повышенную передачу. Глаза неторопливо контролируют зеркала, следят за дорогой, хладнокровно фиксируя дистанцию до ближайших машин впереди, сзади… Каждые десять-тридцать минут ночной жизни он делит со случайными пассажирами, в основном – в тишине, реже – в обсуждении погодных обстоятельств и отобранной заранее музыки. Всю ночь он проводит в ожидании смирения, что подобные поездки случаются одна на миллион; что встреча скоро забудется, затеряется в тысяче остальных, и перестанет на повторе всплывать в памяти, с укоризной зацикливая необдуманные слова. И когда забравшаяся на заднее сиденье беспокойная молодая леди произносит: — К парку Еидо, как можно быстрее, пожалуйста, — Чонгук вздыхает громче, чем стоило бы. Ведь поднять рейтинг до «десятки» стоило больших усилий. — Будем стараться, — отвечает он, надеясь, что девушка не приняла это на свой счет. Чонгук переключает все внимание на равномерность хода, подгадывая расстояние и тайминг светофоров – эдакий челлендж мастерства, - чтобы не допускать ни единой полной остановки за счет корректировки скорости. Они прибывают к месту назначения через двенадцать минут и всего две полных остановки. Девушка благодарит за комфортную поездку, и Чонгук кивает ей — вежливо, на автомате. Дверь захлопывается, оставляя в салоне аромат ее духов. Чонгук глушит мотор. Опускает водительское стекло и облегченно выдыхает, умостив руки и голову на руле. Ноги ноют — и это привычная, въевшаяся в кости боль за годы за рулем, но сегодня она почему-то острее, невыносимее. Чонгук трет лицо ладонями, задерживает дыхание, потом выходит из машины. Шум мотора еще стоит в ушах. Островками замерзшая река навевает еще больше уныния. Отблески фонарей подрагивают в ней, как если бы кто-то тряс зеркало с отраженными в нем звездами и луной. Чонгук останавливается у перил. Смотрит на другой берег, почти нечитаемый в тумане — и думает о том, что всю ночь возил людей, а теперь не помнит ни одного лица. Только запахи, обрывки разговоров, недопитый кофе в пластиковых стаканчиках… Где-то позади смеется парочка. Вдалеке — сирена, приглушенная расстоянием. И лай. Чонгук оборачивается на звук, до конца не понимая зачем. И сердце на секунду вздрагивает, сбиваясь с ритма. А потом разгоняется — глухо, тяжело, как мотор на морозе. Узнавание не приходит мгновенно. Чонгук подмечает детали, которые отложились в памяти в их первую встречу - белая трость, светлые волосы, гордо вздернутый подбородок, - и с трудом в это верит. Его толкает вперед порыв подойти, сказать что-нибудь глупое, вроде "эй, вот так совпадение", или "привет, опять ты", только чтобы услышать его голос, убедиться, что он настоящий, а не снится после долгой ночи за рулем, после того, как память подкидывала его лицо с этими удивительными глазами снова и снова. Но тело не движется. После той короткой поездки этот парень что-то сделал с ним. Чонгук до сих пор не мог объяснить это даже себе — он просто оставил после себя ощущение, что даже не видя Чонгука, заглянул куда-то глубже — за дежурную улыбку, за привычные, вежливые фразы. И осознание, что он, Чонгук, — на самом деле неинтересный, неловкий, не вписывающийся в угодные для других рамки, — еще существует, и кто-то его увидел, не отпускало. Чонгук так и стоит — на расстоянии, среди колышущихся огней, по-прежнему убежденный, что единственный способ по-настоящему понять, подходит ли ему что-либо — это попробовать это, испортить это, а затем вслух хныкать, когда придется снова и снова переживать ужасные моменты этого опыта. Но прежде, чем он делает шаг, вмешивается еще одно тревожное обстоятельство: с тропинки к юноше бежит бездомная собака. Большая, взъерошенная, с детской надеждой в прыжках и задорным лаем, явно заинтересованная в трости в чужих руках. «Конечно боюсь. Бездомных собак…» — проносится в голове голосом живым и ярким в памяти. Сердце стучит где-то в горле. — Эй! Ко мне, ко мне! — подзывает Чонгук пса, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, но в нем все равно дрожит тревога. Пес оборачивается на голос, уши торчком. Чонгук приседает, хлопая себя по бедру, и присвистывает, подманивая к себе. Слепой тоже оборачивается, трость описывает маленький полукруг. Чонгук переводит дыхание. Гладит пса по голове, чувствуя, как колотится сердце, пока парень с тростью довольно уверенно сокращает расстояние между ними. — Это ваша? Раздраженно в его голосе не злое, а защитное — как у людей, которые слишком хорошо знают свои слабые места. Чонгук замирает, прижимая к себе теплый собачий бок. И прежде, чем успевает придумать что-то более уверенное, выдает себя: — Она… просто подбежала к тебе. И я вспомнил, как ты говорил, что боишься собак. Родной для обоих диалект комкает самую простую, казалось бы, фразу — позабытый, неловкий. Пассажир приподнимает подбородок, нахмурившись — не видя Чонгука, но точно улавливая в чужом голосе узнавание. — О, — он заметно теряется. — Это вы. Он едва ли рад этой встрече, в отличие от Чонгука. Растеряв все более-менее умные слова, Чонгук наклоняется, поглаживая разочарованного пса за ухом: — Прости, дружище. У меня ничего нет. Пес разочарованно фыркает, но сразу же переключает внимание на плывущий по ветру пакет — будто и не случилось драматичного обмана. — Спасибо, — нехотя отвечает парень. Слово отскакивает от его губ, как камешек от воды — коротко, сдержанно. Чонгук делает шаг навстречу, будто проверяя, действительно ли его ноги больше не прикованы к земле: — Чонгук, — протягивает он руку. Пара секунд растягивается, как тонкая резинка. Парень не протягивает руку в ответ, и Чонгук неловко сжимает ладонь в кулак, пряча туда свое смущение. — Чимин, — наконец произносит слепой. Его взгляд проходит мимо плеча Чонгука — в рассветные сумерки набережной, как если бы собеседник был где-то вдалеке. — Мм… может, тебя подвезти? — Чонгук сглатывает, голос звучит мягче, чем он планировал. — Я на сегодня закончил. Как раз собирался позавтракать. Ну… поужинать, в моем случае. — Не стоит, — Чимин чеканит слова, не подкрепляя их жестикуляцией. — Я просто гулял. — Тут довольно сильный ветер, — в фразу просачивается надежда, которую Чонгук старается замаскировать под нейтральность. — И скользко. Если хочешь… Есть кофейня рядом, буквально две минуты ходьбы. Я все равно направляюсь туда. Чимин медлит. Пальцы едва заметно напрягаются на рукояти трости, словно он взвешивает не путь, а сам факт шага навстречу другому человеку. — Кофейня… — повторяет он, будто пробует слово на вкус. — Ладно. Только потому, что мне по пути. Удивительно, но на его лице даже появляется сдержанная улыбка. Это дарит Чонгуку облегчение, которое оборачивается мягким смешком. — Только поэтому, — подтверждает Чонгук. Он делает шаг рядом, не касаясь его, но предлагая присутствие. Чимин слегка поворачивает голову — как будто чувствует это движение кожей. И они идут вдоль набережной неравными темпами, пока их двоих не втягивает в теплый свет ближайшей кофейни, как в тихую передышку от слишком шумного утра. После прибрежного ветра это почти как войти в чьи-то объятия. В кофейне сухо и пахнет чем-то пряным, будто на столах только что пролистали старые книги. Свет от желтых ламп густой, как мед, оседает на столешницах пыльными бликами. А Чимин, усевшись осторожно, будто складывая себя по частям, кажется каким-то инородным объектом — человеком, который вошел с улицы и принес с собой кусочек зимы — холодной, непредсказуемой и завораживающей. Чонгук, все еще немного ошеломленный самой возможностью этой встречи, ловит себя на странном ощущении: будто он наблюдает за сценой издалека, через стекло, и в то же время находится внутри нее — участник, который обречен импровизировать и выглядеть глупо. — Сидишь и думаешь, как бы не ляпнуть глупость? — внезапно спрашивает Чимин, поднося ладони к теплой кружке. — Что? Нет, — поспешно отвечает Чонгук, отводя взгляд, хотя этот жест, очевидно, бессмысленный. — Хотя… Может быть. — Не напрягайся. Можешь пялиться сколько хочешь, я все равно не узнаю об этом, — легко отвечает Чимин, без вызова или сарказма. Чонгук подпирает щеку кулаком, наблюдая как Чимин аккуратно, подув, делает глоток кофе. Его движения точны и экономны, ничего лишнего — будто он давно выстроил маршруты в пространстве, чтобы не растрачивать силы. — А если не секрет… — начинает Чонгук, ощупывая неровные бока своей глиняной кружки. — Как ты… ну. Одеваешься? Вот так, чтобы все сочеталось. Чимин опускает чашку, устремляя невидящий взгляд куда-то Чонгуку в подбородок. — По фактуре. И по памяти. У меня все на своих местах. Синие джинсы слева, черные — справа. Рубашки с длинным рукавом висят отдельно от футболок. А еще есть мой старший брат, — он усмехается, — который периодически врывается с криками о хорошем вкусе и устраивает погром в моем священном порядке. Называет это «спасением от позора». Чонгук усмехается, созревая для нового вопроса: — А цвета? Он чувствует себя немного гадко, как жадный археолог, разоряющий редкие экспонаты, но остановиться не может. — Цвета для меня просто слова. «Бордовый». «Бирюзовый». Я запоминаю их, как названия городов, в которых никогда не был. Распознать помогают искусственный интеллект с камерой, — он откидывается на спинку кресла. — Но все это неважно. Главное — чистое и целое. Вопрос про рассветы и океаны вертится на языке у Чонгука, грубый и неуместный. Он уже готов его проглотить, но Чимин, будто поймав его колебание в воздухе, фыркает. — Если следующий вопрос про то, жаль ли мне, что я не видел радугу, можешь даже не начинать, — мягко усмехается Чимин. — Обидно было лет в одиннадцать, наверное. Потом мозг перезагрузился. Я знаю, что такое океан. Я его слышал в Пусане — этот грохот, который не прекращается никогда. Чувствовал его запах — соленый, тяжелый, живой. Он пытался сбить меня с ног и обжигал кожу ледяными брызгами, — Чимин делает паузу, его пальцы очерчивают края кружки. — Разве этого мало для понимания? Вам, зрячим, зачем-то обязательно нужна открытка с видом. Чонгук молчит. В его голове, привыкшей к картинкам — к вспышкам неоновых вывесок, к зеркалам, к оценке лиц и одежды пассажиров, — эти слова складываются в странную, выпуклую мозаику. Мир без образов, но наполненный звуком, весом, температурой… Одновременно пугающий и невероятный. — А сны? — вырывается у него следующий вопрос, тише. — Ты что-нибудь видишь во сне? На лице Чимина появляется что-то вроде растерянности, тени. — Вижу. Но не так, как вы. Это сложно объяснить… Как если бы ты закрыл глаза и почувствовал присутствие горы. Ее размер, холод от нее, эхо шагов вокруг. Или ощутил, как кто-то подходит, еще не дотронувшись. Во сне у меня нет глаз, но есть… понимание формы и пространства. Сны из звуков и тактильных ощущений. Например, рыба, которую я ненавижу, — он передергивается. — Она может присниться скользким давлением на ладонях. Это отвратительно. Он говорит об этом легко, как о погоде. Чонгук чувствует, как его собственное восприятие мира, которое он считал единственно верным и полным, начинает идти трещинами и расширяться — как тесная комната, в которой неожиданно обнаруживается потайная дверь. — Мм, знаешь, что самое странное? — вдруг говорит Чимин, делая еще один глоток, и его «взгляд» снова скользит мимо Чонгука, куда-то в пространство между столиками. — Иногда я забываю, что я слепой. Не в том смысле, что пытаюсь что-то увидеть, а… когда я один и чем-то занят. Я просто существую. И только чужой голос, этот настороженный интерес или жалость в тоне… они напоминают, что между нами есть эта стена. И что они — по ту сторону стекла, — он обводит пальцем край блюдца. — Но ты… задаешь совсем другие вопросы. Другим голосом. Ты просто стучишь по стеклу с другой стороны, с любопытством. Это… необычно. Редко такое встречаю. Чонгук не находит, что ответить. Ком в горле — не от сочувствия, а от осознания, что его только что просканировали и выдали пропуск. Он смотрит на этого человека, который не видит его в ответ, но каким-то иным, более глубоким чувством ощущает себя не водителем-невидимкой, а тем, за кем наблюдают. Пусть и не глазами. Он откашливается. — Страшно было? — его голос звучит хрипло. — Когда осознал, что так… навсегда? Чимин замирает. Не потому, что вопрос тяжелый, а будто он требует перевода с незнакомого языка. Чонгук уже готов извиниться и сменить тему, но тот наконец отвечает, и его голос теряет все защитные оттенки: — Не помню. У меня не было «до». Моя память начинается с темноты. Так что не было никакого «когда осознал», — он отпивает кофе, и его следующая фраза звучит отстраненно, как констатация факта: — Страшно, когда вокруг слишком много хаотичных звуков, и ты не можешь собрать их в цельную обстановку. Как в туннеле той ночью. Или, когда люди думают, что раз я не вижу, то и не слышу. Говорят обо мне в третьем лице, будто я мебель. Вот это — да. Это страшно. Потому что от этого нельзя убежать. Это повсюду. Он произносит это без эмоций, но каждый звук отлит из холодного металла. Чонгук смотрит на его спокойное лицо и понимает, что все предыдущие разговоры были лишь разминкой. Настоящая бездна — вот она, тихая и абсолютная. — Прости, — хрипло говорит Чонгук. — Я, наверное, веду себя как идиот. — Да, — соглашается Чимин, но в его голосе нет осуждения. Есть усталая снисходительность. — Но любопытный идиот. Это лучше, чем вежливый и равнодушный. В кофейне почти пусто. Чимин поворачивает лицо к окну, и слабый утренний свет золотит его ресницы, создавая иллюзию, что он просто щурится. Чонгук ломает в пальцах бумажную соломинку. — Ладно, сменим тему. Что насчет… девушек? — осторожно, почти шепотом спрашивает Чонгук. Чимин замирает. Его пальцы перестают водить по краю бокала. — Девушки… меня немного пугают, — признается он наконец, и в его голосе звучит не подростковая робость, а что-то более глубокое — растерянность перед целой непознанной вселенной. — Я не знаю, чего от них ожидать. — Объясни, — мягко просит Чонгук. — Что тут объяснять… Я не знаю, какие они. До Чонгука доходит медленно, как во время спуска по длинной лестнице. — Ты их не видел, — ахает он наконец. — Блестяще, — хмыкает Чимин в кружку. — Не, я имею в виду… Ну, по-твоему. Потому что… Не трогал, да? — он сам корчится от неуклюжести своей формулировки. Чимин немножко странно дергается, ведет головой вверх. — Я знаю, как они устроены, в теории… — Господи, — выдыхает Чонгук. — А говорил, ничем не обделен. А как же… порнуха? — Эм… есть аудио… формат. — Жесть, — раздосадовано тянет Чонгук, но в его глазах горит неподдельный интерес авантюриста, открывающего новые земли. — Погоди, но журналы-то хоть бывают? Какой-нибудь «Плэйбой» для слепых? С выпуклыми картинками? — Есть, — выдыхает, смеясь Чимин. — Хватит об этом, ну правда… — Снос башки! — Чонгук в неприкрытом восторге валится грудью на стол. — Прекрати! — слепой смеется немного резко, раскрепощенно, но другого Чонгук и не ждет — Чимин и так словно инопланетянин, удивляют, скорее, случайные сходства в чем-либо. От этого становится как-то тепло и очень спокойно, будто после долгой и утомительной поездки он наконец-то свернул на нужную, тихую улицу. — А если не девушки? — вдруг спрашивает Чонгук. Вопрос вырывается сам, обогнав мысль. Он тут же кусает язык, но отступать уже поздно. Чимин поворачивает голову. Его «взгляд» скользит где-то на уровне стола, но внимание сфокусировано резко. — Уточни? — Ну… — Чонгук вертит пустую чашку, от ужаса округляя глаза. — Как ты вообще понимаешь, что… тебе нравится кто-то? Без внешности… Чимин не отвечает сразу. Его пальцы выстукивают по столу неслышный ритм. — По глупости, — наконец говорит он. Голос тихий, ровный. — По тому, как сбивается мое дыхание, когда слышу чужой голос. Как забываю, что сказать. Как интонация становится неуправляемой, или становится тише, чем нужно. По тому, что запоминаю, как человек пахнет — не духами, а кожей, мылом, стиральным порошком. Чимин делает паузу, словно прислушиваясь к собственным словам. — Ты же не видишь, как краснеешь, когда смущаешься, — продолжает он. — Но чувствуешь это в своем голосе. Жар щек — это почти звук. Его можно уловить, если очень внимательно слушать. А еще — по прикосновениям. Не специальным, случайным. По тому, как человек отводит руку или, наоборот, задерживает ее на долю секунду дольше. Это целый язык. Просто… без букв. Чонгук слушает, завороженный. Он никогда об этом не думал. Для него влечение всегда было вспышкой — силуэт в свете фар, улыбка, цвет волос. А Чимин описал целую подводную часть айсберга, тихую и сложную. Он подпирает висок кулаком, всматриваясь в чужие глаза. — Звучит как сверхспособность, — выдыхает Чонгук. — Сверхспособность, — фыркает Чимин, но без злости. С иронией. — Которая не помогает, когда нужно понять, стоит ли подходить к человеку в баре. Которая бесполезна, когда все вокруг обсуждают, как кто-то классно выглядел на вечеринке. А ты сидишь и киваешь, потому что твое мнение в этой вселенной не котируется. Его даже не существует. — Оно существует, — хмурится Чонгук, не отрывая взгляда. — Просто оно… другое. — Другое, — повторяет Чимин, и в его голосе впервые звучит не защитная колючесть, а усталое признание. — Поэтому обычно все и заканчивается ничем. Людям нужно видеть. Им нужно, чтобы их видели. А я… как черная дыра. Все вбираю, но ничего не отражаю обратно… В их понимании. Не самый ходовой товар на рынке отношений. Он поднимает руку, как бы отмахиваясь от темы, и нащупывает свою трость, прислоненную к стулу, будто проверяя, на месте ли она. — Эй, а как ты… узнаешь, когда собеседник врет? — спрашивает Чонгук, торопливо меняя тему, но не снижая градус интереса. Чимин улыбается уголком рта — той самой маленькой, почти невидимой улыбкой, которая кажется колким реваншем. — Голос ложится на воздух иначе, — говорит он. — И дыхание. И паузы. Вы, зрячие, слишком надеетесь на глаза. Думаете, если не отведете взгляд, то вас не раскусят. А я слушаю. Всегда. И сейчас, например, ты не врешь. Ты просто боишься сказать что-нибудь и потом пожалеть. Чонгук замирает, разглядывая его с улыбкой. Он пойман с поличным, но это не унизительно, а наоборот, смешно и по-человечески понятно. — Ты опять пялишься, — заявляет Чимин без укора. Он снова поворачивает лицо к лучам, но губы растягиваются в едва заметной усмешке. Чонгук вздрагивает, будто пойманный на краже. — Я не… — Врешь. И платишь штраф — игру в угадайку, — его тон вдруг обретает смелые, озорные нотки веселья. — Я попробую определить, насколько ты… модифицированный. — Модифицированный? — переспрашивает Чонгук, и голос у него срывается на смешок. — Пирсинг, тату, шрамы от глупостей в юности. Всякое такое. Мне, в целом, все равно, как ты выглядишь. Но я люблю производить впечатление, — он склоняет голову, укладывая подбородок на переплетенные пальцы. — Ну так что? Чонгук растеряно кивает, потом спохватывается: — Ладно. Идет. — Отлично. Итак, — начинает Чимин, вытирая пальцы салфеткой. Его затуманенные глаза направлены куда-то в область шеи Чонгука, но от этого ощущение, что его сканируют, только усиливается. — Ты весь такой… брутальный таксист с навигацией в одно касание. Наверняка, усыпан железом, как рождественская елка. — Я не «усыпан», — бормочет Чонгук, но в голосе звучит слабая, робкая защита. У него действительно есть пара сережек в каждом ухе и один скрытый пирсинг. — О, уже защищаешься. Значит, есть что скрывать, — безжалостно заключает Чимин, и на его губах появляется уверенная, немного дерзкая улыбка. — Ставлю десять тысяч на то, что у тебя проколоты оба уха и есть пирсинг в носу. Слева. Чонгук аж поперхнулся. — С чего вдруг?! — Интуиция. Кстати, когда ты нервничаешь, то делаешь странный вдох, будто воздух проходит через узкое место, — он касается своей шеи. — Как будто там что-то мешает. Это настолько точно и нелепо одновременно, что Чонгук смеется — смущенно и с облегчением. — Не правда! — Снова врешь, — мгновенно парирует Чимин без всякой злобы, он определенно развлекается. — Твой голос прыгнул на полтона выше. Значит, я близок к истине, и ты защищаешь что-то сокровенное. Хорошо, не в носу. Тогда… в брови. — Нет. — В губе? — Нет! — Язык? — спрашивает Чимин с таким неподдельным, почти научным интересом, что Чонгук снова заливается смехом. — Нет, черт возьми! Ты вообще в каком направлении размышляешь? — Во всех, — невозмутимо отвечает Чимин. — Значит, где-то ниже, возможно… — Кое в чем ты был прав, — перебивает Чонгук, и делает паузу, набираясь смелости для следующих слов. — Проверишь? Чимин замирает, уверенность на его лице дает трещину. Ресницы подрагивают. — В рамках игры, — тараторит Чонгук, улыбаясь с тихой беззащитностью, как ребенок, который пытается одержать победу методичными уговорами. Он поворачивает лицо к окну и наклоняется через стол, слишком близко для приличий и, возможно, слишком близко для собственного спокойствия. — Вот. — Это… обязательно? — Чимин отстраняется, будто ощутив движение воздуха. — Мне, конечно, все равно, но людям вокруг это может показаться странным. — Здесь почти никого нет в это время. Давай. Мне интересна твоя реакция. Чимин протягивает руки — неуверенно, робко. Его пальцы мимолетно касаются щек, едва заметно скользят вверх, к ушам, торопливые, как будто он знает: любое прикосновение — это вторжение. — Я же теперь нарочно не дрогну… — тихо проговаривает он. — Ого! Господи, ну ты и надырявил. Чонгук давится смешком. — Ты угадал. Как ты это сделал? — Ты звенишь, когда резко поворачиваешь голову. Легкий такой, металлический перезвон. Сережки-кольца, да? Не самые мелкие. Я не нахожу их… — С другой стороны, — Чонгук поворачивает голову в другую сторону, и Чимин довольно улыбается находке. — Разве это честно? — усмехается Чонгук. — Ты подслушал. — Я все подслушиваю. Это ведь сверхспособность. Ну что, идем дальше? — Угу, — вздыхает Чонгук, стараясь не выдать напряжения. — Скрытый пирсинг… Сосков не предполагаю — увы, моральный кодекс слепого детектива не позволяет проверять без явного на то согласия, — Чимин делает паузу для драматического эффекта. — Остается… пупок. Чонгук округляет глаза. Пауза затягивается. — О, — Чимин произносит это короткое слово с таким торжествующим удовлетворением, будто только что поставил мат в шахматах. — Значит, там. Дерзко. Скрытный романтик. — Я не романтик! — протестует Чонгук, но уже слишком поздно. Он разоблачен, и от этого одновременно неловко и… весело. — Ладно, с железом покончили, — машет рукой Чимин, будто делая галочку в невидимом списке. — Переходим к шрамам. Настоящий мужчина должен носить историю на коже. Покажи. — «Покажи»? — растерянно повторил Чонгук. — Ну да. Руку, например. Или лицо. Я попробую угадать, отчего они. Чонгук, поколебавшись, медленно протягивает через стол левую руку. Как на медосмотре, только в тысячу раз более странном. Пальцы Чимина находят его руку без единого промаха. Прикосновение — не робкое, а деловое, уверенное — как у мастера, оценивающего качество материала. Он проводит подушечками по внутренней стороне запястья, затем переворачивает руку и начинает исследовать костяшки. — Хм. Гладко. Ты либо очень аккуратный драчун, либо не дрался никогда… Скучно. — У меня есть шрамы! — вдруг выпаливает Чонгук, задетый за живое этим «скучно». Как только Чимин расплывается в улыбке, он понимает, что на крючке, но снова — поздно. — Где? Не томи… Ага! Вот один. Недавний. Порез? Или ты в драке бил по зубам? — От ножа, — усмехается Чонгук. — Когда готовил кимчи. Есть другой. — Я весь во внимании. — На… на ребре. Старый. От велосипеда. Чимин на секунду задумывается, его брови ползут вверх. — На ребре. Интересное место для демонстрации. Ты что, собирался его сейчас предъявить общественности? Снимать свитер? — Нет! Я просто… констатирую факт! — Чонгук готов провалиться сквозь землю. Он не ожидал, что его занесет так далеко. Но Чимин уже качает головой, и его дерзкая улыбка становится шире. — Так не пойдет. Раз начал — доводи до конца. Показывай свой боевой шрам. Или ты стесняешься? — он нарочито наклоняется вперед. Это чистый, беспардонный вызов. И он сработал. Чонгук, красный как рак, с вздыбившимися от смущения волосами, неловко оглядывается по сторонам. В кофейне почти пусто. — Ладно, — шипит он. — Но только быстро! Он встает, отодвинув стул, и задирает край свитера и футболки под ним, обнажая бок. Шрам и правда старый, белесый и невыразительный, длиной в пару сантиметров. Чимин, не дожидаясь приглашения, тут же протягивает руку. Пальцы находят шрам без труда — отличие в текстуре кожи для них как огненный маячок. Чимин проводит по нему раз, потом еще, его брови сведены в сосредоточенной гримасе. — Хм, — произносит он с разочарованием эксперта. — Я ожидал размашистого штриха или, на худой конец, след как от когтя медведя. А это… царапина. Жаль. Чонгук, все еще держа поднятую одежду, фыркает смешком, в котором смешиваются обида и невероятное облегчение. — Ну извини, что не оправдал твоих кинематографичных ожиданий. — Ничего, — великодушно говорит Чимин, наконец отнимая руку и жестом разрешая опустить свитер. — Будем считать, что потенциал есть. Пирсинг в пупке — это уже начало пути к интересной биографии. Чонгук плюхается на стул, поправляя одежду. Он в полном беспорядке — взлохмачен, раскрасневшийся, только что продемонстрировавший шрам незнакомцу в публичном месте. И при этом он чувствует себя странно… легко. Будто с него сняли тяжелый, невидимый жилет, который он носил все это время. Чимин допивает свой кофе, и на его лице застывает выражение тихого, самодовольного удовольствия. — А у тебя… есть что-нибудь? — спрашивает Чонгук, отчаянно пытаясь перевести стрелки. Чимин поднимает руку и обрисовывает линию на уровне глаз. — Один сплошной шрам — вот здесь, — он указывает на свои глаза. — И этого, кажется, более чем достаточно для моего досье. Я свой бунт ношу внутри. Это экономичнее и не так банально, как шрамированная «надежда» на костяшках. Чонгука в очередной раз окатывает мурашками. — Черт возьми, — выдыхает он, все еще смеясь. — Ты… ты как шарлатан на ярмарке. — Самый честный на этой ярмарке, — поправляет Чимин, доставая свою пачку сигарет. — Люди — это открытые книги. Просто большинство ленится читать. Им подавай картинки. А я… я читаю шрифт Брайля. По коже. — Он стучит пальцем по своей пачке. — И да, сейчас ты думаешь: «Вот черт, а что, если он уже все про меня понял?» Чонгук замолкает. Именно это он и думает. — И? — с вызовом спрашивает он, подражая тону Чимина. Тот наклоняется через стол, и его невидящие глаза, кажется, фокусируются прямо на лице Чонгука. — Я понял, что ты носишь слишком много металла, чтобы скрыть, какой ты на самом деле мягкий. И что твой самый большой шрам — не на ребре, и даже не на запястье, возле вен. Но его я трогать не буду. Улыбка Чонгука тут же меркнет. Он сглатывает, опуская взгляд на неровности кожи на запястье, покрытые татуировками — скрывающими их от зрячих. Чимин невозмутимо делает глоток уже остывшего кофе и морщится. — Холодный. — Давай закажем еще, — опомнившись, тут же предлагает Чонгук, уже поднимая руку, чтобы поймать взгляд бариста. — Не стоит, — говорит Чимин, но в голосе уже нет прежней отстраненности. В нем сквозит легкая усталость, и что-то еще… Возможно, облегчение. — Мне пора. Но… — он делает паузу, будто взвешивая риск. — В следующий раз. Если будет следующий раз. Расскажу, как отличить фальшивую купюру от настоящей. По звуку. — По звуку? — недоверчиво переспрашивает Чонгук, на самом деле интересуясь про «следующий раз». — По звуку, — подтверждает Чимин, и его улыбка становится чуть шире, почти озорной. Он встает, ловко нащупывая и раскладывая трость знакомым щелчком. — Это бесполезный навык в эпоху карт, но звук они издают отличный. Он никак не прощается, только немного задерживается, обращенный всем телом к Чонгуку, а затем просто разворачивается — и трость уже выстукивает путь к выходу. Мысль приходит резко и оформляется в слова раньше, чем Чонгук успевает ее обдумать. — Эй, постой! — голос звучит громче, чем он планировал. Чимин замирает, слегка развернув голову. Чонгук сам подходит ближе, роясь в кармане куртки. Он достает телефон. — Оставь свой номер… На всякий случай. — На какой, собственно, случай? — Чимин не поворачивается полностью, но его поза выражает скептицизм. — Ну, мало ли. Захочешь снова испытать судьбу и прокатиться с таксистом-нарушителем. Или… — Чонгук ловит себя на том, что говорит следующую фразу слишком быстро, почти сбиваясь. — Или если тебя окружит стая собак. Или просто будет нужно такси. У тебя теперь есть личный водитель. С гибким графиком. Он произносит это с напускной бравадой, но внутри все сжимается. Это слишком? Слишком навязчиво? Чимин молчит. На лице — непроницаемая маска. Затем уголок его рта дергается. — Личный водитель, который проскакивает на красный? Не самое надежное предложение. — Зато по дружескому тарифу, — парирует Чонгук, чувствуя, как лед снова трогается. — За кофе. Чимин вздыхает. Драматично, преувеличенно. — Уговорил. Но предупреждаю, я звоню только по делу. Не терплю пустых сообщений. Он нащупывает свой кнопочный телефон, выдергивает его из кармана ловким, привычным движением. Его пальцы летают по клавишам с потрясающей скоростью, не глядя. — Диктуй. Чонгук диктует номер. Слышит, как под пальцами Чимина тихо пищат твердые кнопки. Звук древний, успокаивающий. — Отправляю тебе смс, — говорит Чимин, нажимая последнюю кнопку. Через секунду телефон Чонгука тихо вибрирует в ладони. Он смотрит на экран — текст короткий и без знаков препинания: «Это Чимин». Чонгук фыркает. Он сохраняет контакт, и его пальцы замирают над полем «Имя». Он пишет просто: Чимин. — Получил? — спрашивает Чимин, уже отодвигая телефон. — Уже сохранил. Под очень серьезным названием. — Консультант по невидимым проблемам? — предполагает Чимин, и в его голосе звучит та самая, едва уловимая насмешливая нота. — Хуже, — ухмыляется Чонгук. — «Босс». Чимин фальшиво вздыхает, поворачивается и идет к двери. Щелчок трости, звонок колокольчика над дверью. Он уходит в рассвет, не оглядываясь. Чонгук провожает его взглядом сквозь витрину стекол, пока тот не растворяется в утренних лучах. Пальцы сами набирают короткое сообщение: «Для вызова личного водителя нажми 1. Для заказа такси со скидкой 100% — не звони никогда. Чонгук.» Палец замирает над словом «отправить». Стирает. Набирает заново, короче и проще: «Доступен с 21:00. Если что. Ч.» Чонгук выдыхает и нажимает «отправить».