Because The Night...

Весна - середина лета 1977 года

Успех накатывал волнами на Роберта. Многие были очарованы его работами, его личностью, многие посылали ему цветы в лофт, которые по большей массе он выкидывал, если они не были лилиями или орхидеями, их он очень сильно любил. Людей приходило достаточно на выставку, чтобы начать собирать с этого прибыль, Роберт знатно потратился на все рамы, издержки производства и надеялся, что со временем все окупится. Однако Холли собирала недостаточно денег, которых хватило только покрывать расходы галереи, а сам Роберт испытывал тревожность, что он до сих пор сидел без гроша в кармане. Первое время он бурчал, выглядел угрюмым и постоянно жаловался, что ему никогда не соскочить с денежного крючка Сэма, что без него он бы и месяца не протянул в городе. У Сэма появился новый любовник, тоже начинающий художник, и Роберт опасался до дрожи в коленях потерять Сэма не только как источник дохода, но и как того, кто имел особое влияние в его жизни. Нет, он не жаловался об этом Патти, не втягивал ее в свои проблемы после такого триумфа, потому что знал, через что она сама проходила, а теперь понемногу становилась на ноги, начиная интенсивные тренировки и упражнения, которые позволили бы ей встать с инвалидного кресла. Он любил все же приходить к ней вниз, беря коробку с пирожными или бутылку вина. Он мог курить при Патти и рассказывать про то, что Пол Уолтер недавно после вечеринки отправлял шикарный букет лилий, которые он не смог бы ни за то выкинуть в мусорное ведро. Его решение в коммерческом смысле фотографировать цветы вселило в Патти восторг, ведь это так все отличалось оттого, что он делал до этого. Совершенно новый опыт, новый подход. Однако, однажды утром Роберт заглянул к ней, принося поднос еды ей в постель и целуя мягко в лоб, когда он сел рядом, показывая свои первые результаты чего-то, что можно было определенно назвать достижением. — Они прекрасны, — прошептала Патти, просматривая один снимок за другим и видела тенденцию видеть только лилии и орхидеи. Она мягко спросила почему. — Ты же знаешь, милая, я ненавижу цветы, но эти имеют грацию, форму, утонченность. Как сказал один критик, мои фотографии в себе объединили в себе Аполлона и Дионисия, вот здесь то же самое. Эти цветы сочетают в себе сразу же два ответа, — он улыбнулся, помогая ей с помощью поддержки пересесть на стул и одеть ее, расчесывая волосы и укладывая их назад. — Цветы ничем не отличаются от человека, в них тоже скрыта эта природа чувственности, скрытости. Видеть такие пропорции в цветке все равно что фотографировать мускулы или член. Но мне все равно еще нужно научиться работать со светом, тенью и фокусом. Это мое первое открытие, и я хотел с тобой им поделиться. — Ты лишал цветы невинности? — спросила Патти в шутку, рассматривая более-менее четкое отражение себя в зеркале. Спустя почти месяц зрение пришло в норму, но все равно иногда становилось очень тяжело. — Я показываю лишь то, что вижу сам. И мне нравится. Я накричал на Сэма пару дней назад, — начал он, почесав затылок головы, словно ему стало немного неловко с этого. — Он отправил мне письмо и цветы в знак небольшого примирения и обещания, ну а я позвонил ему и сказал, что ненавижу цветы и, скорее, швырнул ему бы их в лицо, нежели чем поставил в вазу. Но все равно я взял камеру и сфотографировал их. Даже если результат пришелся по мне не таким уж хорошим. Как твои дела с продвижением книги? Есть какие-нибудь новости? — Я получила от издательства аванс в пять тысяч долларов, ты можешь поверить в это? Уилльям Тарг даже пригласил меня на ужин на следующей неделе, но мне до сих пор стыдно появляться на публике в таком образе, — Патти отвернулась от Роберта, скрывая свой стыд и страх того, что больше никогда не сможет принять аудитория как раньше. — Ну-ка посмотри на меня, милая, — он взял ее лицо за подбородок и повернул к себе. Она тут же посмотрела ему в глаза и увидела в них лишь теплоту, с которой он смотрел оббычно только на нее. Это был особый взгляд, который припасен всегда для нее. — Твои тренера говорят, что у тебя все получится. Ты встанешь на ноги, сможешь сделать больше, чем раньше. Люди ждут тебя, ждут твоего возвращения, ничто это не сможет изменить. Ты уже оставила след в их сердцах, разве нет? Роберт потянулся к ней и заключил ее в объятия, мягко гладя по расчесанным волосам. С ней он никогда не позволял себе грубости, никогда не хотел на нее кричать, а если такое случалось, то сразу же начинал жалеть об этом. Патти значила для него много, и он готов был подавиться своим языком, но открыто он никогда бы не выразил ревности или зависти в ее сторону. Поэтому он продолжал ее успокаивать, зная, что скоро все вернется на круги своя, он оставался с ней по-прежнему, несмотря ни на что, даже когда она его прогоняла и не желала видеть. Он вытерпел все, чтобы знать сейчас, что с ней все хорошо. В какой-то момент Патти взяла себя в руки, благодаря усилиям Фреда, Роберта, Сэма, она стала искать способы встать на ноги. И прежде всего, она хотела порвать с некоторой частью ее жизни, которая по-прежнему тянула ее на дно. Джейн Фридман, с которой она дружила столько лет, сейчас ей на постоянной основе говорила, что ей больше не вернуться в индустрию, что ни один лейбл не рассмотрит женщину с возможной травмой на всю жизнь. Это манипулирование изнуряло ее, выводило из себя, пока однажды Фред не сказал ей по телефону, что с такими нужно прощаться без особых любезностей, даже если они лучшие друзья. Джейн была в ярости от такого поворота событий, она рвала и метала, проклинала на чем свет стоял, да и для самой Патти разрыв проходил болезненно, но она ждала поддержки от людей, которые в нее верили, а не бросили на дно. Она искренне считала, что заслуживала второй шанс, заслуживала возвращение на сцену как никто другой. За короткое время помимо Роберта в ее квартире побывало много гостей. Болтушка Лиза Робинсон приходила периодически, чтобы обсудить сплетни, концерты, вокалистов, планы других групп. Так она рассказала про потасовку на концерте "Роллингов" в Торонто, откуда она только-только вернулась, о Дебби Харри, с которой встретилась впервые и посчитала,. что дальнейшее столкновение Патти и Дебби могло быть весьма удачным. Помимо этого ходили разговоры про Фреда, на что Патти отвечала заговорщецкой улыбкой, потому что те же новости она очень часто получала по телефону от самого Фреда. Старина Уилл тоже заходил к Патти, отмечая хаос в квартире, рисунки валялись по всему полу, столам, тусбочкам и далее по списку. Патти готовилась к своей художественной выставке, в которой ее поддерживал Роберт, указывая на нюансы составления и подготовки помещения. В отличие от Роберта, ее самая первая в жизни выставка была крошечной, но гордость за составленный в краткий срок материал, за способность слушать советы и видеть не презрение, а радость в глазах Роберта было большим облегчением. Она записалась в спортивный оздоровительный центр, в котором она выбрала личного тренера и взялась за тренировки, как Геркулес, пытавшийся вернуться обратно на Олимп, тягала нагрузки, как Моххамед Али, и даже не замечала общей усталости, болей во всем теле. Роберт всегда заказывал ее такси, чтобы она спокойно каждый раз для начала добиралась туда, а позднее, как только понемногу начала ходить с тростью, Патти стала ходить оттуда пешком домой, уже в начале апреля она определенно чувствовала себя лучше. Выставка была готова, проводившаяся в Gotham Book Mart, вместе с ее вышедшим сборником поэзии. Ее пришли поддержать и Гинзберг, и Берроуз, среди них был и Шеппард и многие другие, радующиеся возвращению Патти к жизни. И вместе с этим находились люди, которые заинтересовались художественным потенциалом певицы, среди которых был и Роберт Миллер, уже ждущий возможность переменить Патти в галерею, где он стал куратором совсем недавно. — Ваше искусство заслуживает отдельной похвалы, за короткие сроки с вашей мужественностью и борьбой за прежнюю жизнь. И я прочитал ваш сборник на одном дыхании, — Патти смотрела на него с любопытством, ожидая, что он ещё хотел добавить. — Наверное, мне не стоит ходить вокруг да около, но хотелось бы обратиться к вам с деловым предложением, мисс Смит. Если вы когда-нибудь захотите ещё что-то опубликовать, сделать художественную выставку, то я буду рад сотрудничеству. — Я никогда не знаю, что буду делать завтра, но иногда мне хочется чего-то чуть-чуть побольше, возможно, я бы отчасти посвятила выставку Пасхе и моему будущему одноименному альбому. — О, это было бы просто замечательно. Так рад, что вы возвращаетесь. Вот моя визитка, и если надумаете, всегда звоните, — он улыбнулся и потянул карточку, в после собирался уходить, как вдруг его оддернула ее рука. — В если я вам предложу не только себя, но и скажем творчество моего друга, который намучился за последние месяцы со своим куратором? — Это кто-то известный? — Возможно, вы уже слышали о его двух выставках, одна проходит у Холли Соломон. Роберт Мэпплторп — мой давний друг и очень талантливый фотограф. — Вряд ли наша галерея позволит его творчество... — Но что если мы сделаем совместную колаборацию, в он по отдельности предложит вам то, что устроило бы? Он сейчас делает для портфолио шикарные фотографии цветов. Помимо этого Сэм Уэгстафф подыскивает ему приличную, достойную его работ галерею. Поверьте, от этого предложения мы бы все получили выгоду. — Сэм Уэгстафф, говорите? Это любопытно. Я свяжусь с ним, прежде чем приму вашего друга. В конце концов, наткнувшись на протеже Холли, будет резня со временем. Уж поверьте, от нее ко мне перебежала уже несколько человек, и их успех значительней, чем был до. — Если и вы ему поможете раскрутиться, я была бы отдельно вам благодарна, — она улыбнулась ему, пожав напоследок руку. Миллер кивнул и пошел в сторону выхода. — Гляди, Патти, в оба, золотая жила и сердце - вещи разные, но их можно совмещать. Миллер - хороший куратор. Надеюсь, что Роберт оценит твои старания, — сказал старина Уилл, похлопав ее по плечу в отеческом жесте. — Главное, чтобы Роберт задний ход не дал. Он бывает упрямым, как мул в горах. — Кстати, давненько я твоего паренька не видел. Вы должны появиться где-то вместе, чтобы со мной пересекаться. Уверен, в него наберётся историй за все это время, что я его не видел. Роберт очень часто захаживал к Патти впоследствии, он мог заглянуть к ней перед тем, как выйти на ночную охоту, мог зайти днем, прихватив с собой Хасселблад, чтобы равномерно проводить наблюдения за состоянием ее здоровья. И Роберту было совершенно все равно, как Патти ненавидела выглядеть на этих фотографиях, как порой плохо ей становилось, когда она выдавливала из себя улыбку, чтобы не омрачать и так момент съемки. Но также она видела, как в последние дни тот ходил сам не свой, находясь в своих мыслях. Патти делала в голове пометки, отмечая, что он нервничал, когда говорил про выставку у Холли, говорил о неокупаемости, а еще о том, что нашлись бы еще люди, которые гордились бы им. Однажды вечером она все даже решила уточнить, что он имел в виду. — Люди, которые гордились бы тобой? Их и так много, разве ты этого не видишь? — Патти внимательно на него смотрела, раскладывая записи и пометки к своему будущему альбому. — Ты явно что-то недоговариваешь. К чему эти волнения? — Я, возможно, поступил глупо, но я позвонил своим родителям, — брови Патти приподнялись от удивления, но она продолжала молчать, давая ему выговориться. — Я не хочу жалеть об этом поступке, но я пригласил их на выставку к Холли. Они согласились и будут в следующую субботу здесь. Ты знаешь, что за эти годы я не звонил и не писал. Мне хватило, как отец относился ко мне с пренебрежением, как относился скупо к тебе. А моя мать... Боюсь, что я вовсе ее не узнаю при их приезде. То, какую жизнь она выбрала рядом с тираном, только ее вина, но я все равно не могу отделаться от ощущения, что выйди бы она замуж за кого-то другого, в семье было бы все иначе. — Но это не все, что тебя беспокоит, не так ли? Я вижу, что есть что-то еще, — ее рука мягко коснулась его локтя, заставляя поднять глаза на нее. Кажется, она догадывалась, какой будет его ответ. — Что я им скажу, Патти, о том, что тебя нет рядом? Почему мы живем в разных местах? Они ведь все еще считают, что мы женаты, а католики не могут так просто развестись или разойтись. Боже, как мне это объяснить им? — его голова упала к ней на колени, пряча лицо в складках одеяла. Ее тонкие пальцы прикоснулись к кудрям, мягко их поглаживая, упокаивая тем самым мужчину. — Скажи им, что я в отъезде или что мы в ссоре, это не имеет значения, ведь они не будут с тобой жить, не пойдут к тебе домой, это будет то еще зрелище, если бы можно было увидеть их лица от удивления. — Мой отец бы назвал это позором, и если бы я был ребенком, то не погнушался бы и ремнем отходить. — Твой отец — закостенелый мудак, который думает только о том, что его семье принесли позор таким образом. И он никогда не исправится, пастушок, поэтому отнесись к этому безразлично, это твоя жизнь, и его мнение не считается. Кстати, есть разговор к тебе, милый. — М? — Я знаю, что Сэм занят для тебя поисками новой галереи, а ты устал от Холли. И на днях ко мне подошёл один хороший куратор, который мог бы нас обоих взять к себе под крыло, но больше всего это касается тебя. Через Сэма он выяснит детали сделки с Холли и потом позовет к себе. Пожалуйста, прими предложение, не отказывай. Я хочу попробовать сделать что-то совместное. — Я подумаю над этим, — он приобрел ее за плечи, заставляя положить голову к себе на плечо. Казалось, что его ответ походил на отказ, но потом он же ничего больше не ответил. Пока, очевидно, ее слова не дошли до него в нужном смысле. Он поцеловал ее в макушку, проходясь пальцами по волосам, гладя их, расчесывая. Его голос был совсем тихим, мягким, в нем чувствовался и восторг, и робость одновременно. — Ты правда хочешь, чтобы мы сделали выставку? Ты и я? — В этом году мы с тобой знакомы вот уже как будем десять лет, понятное дело, ч т мы не успеем со всеми обстоятельствами подготовить все в этом году, но в следующем, мы могли бы приурочить нашу выставку к нашей годовщине. Что ты думаешь? — О, милая, это чудесная идея. Я даже не думал... Десять лет истории. Мы познакомились как дети, а сейчас... — И мы всегда ими будем, пока мы рядом друг с другом, — Патти погладила его по щеке мягко, ласково, после чего вновь положила голову к нему на плечо. Жизнь ощущалась спокойной. Чего ни Патти, ни Роберт не знали, так это тот факт, что его мать Джоан приезжала в прошлом году на концерт Патти вместе с подругой, что та находилась в полном ужасе оттого, кем стала ее невестка, какой мрачной, неотесанной и алчной та стала. В тот день Джоан бы зашла в гримерку, если бы не была шокирована всем, что происходило. Гарри не знал обо всем этом, так как Джоан не проронила ни слова, однако было понятно, что ее второй сын впоследствии огорчал ее больше всего. Она звонила и звонила, и звонила, отправляла письма, но никогда не получала от него ответа, никогда не видела обратного письма, словно ее сын пропал без вести, ее любимец. Пришлось даже его отцу отвести мать к психиатру, чтобы выписать ей сильные депрессанты. Но когда сам Роберт позвонил и пригласил на встречу, оба родителя испытали смешанные чувства. Они никогда и в настоящей галерее не были, никогда не понимали искусства фотографии. А его отец скалил зубы, что все, чтобы он не делал для сына, оставалось неблагодарным делом, так как обучение в Пратте закончилось ничем, а фотография казалась таким неперспективным делом, что его сын просто просиживал свою жизнь без особого смысла, не говоря еще и о его невестке. Роберт ходил по тротуару из стороны в сторону, выкуривая одну сигарету за другой и туша их своим ботинком, пока он ждал родителей у входа в галерею. Они решили приехать под самое закрытие рабочего дня, разыскивая место, где можно было припарковать машину. Если честно, с утра Роберт после очередной гулянки и оргии думал, как лучше было бы встретить отца с матерью, и не мог унять дрожь в пальцах оттого, что его глаза выглядели настолько красными, а нос раздутым, что лицо пришлось прятать за очками-авиаторами, от украшений тоже пришлось отказаться, от кожаной одежды в том числе, склоняясь к рубашке, просто джинсовой куртке и брюкам, а волосы слегка причесать, хоть кудри и лезли из стороны в сторону. На щеках и подбородке проглядывала щетина, которую Роберт не пожелал никак убирать, но уже заведомо знал, что отец раскритикует его за внешний вид. Отец встретил его весьма суровым взглядом, в то время как мать пошла обнимать, отчего Роберту стало весьма неловко. Отец только и сумел буркнуть о несуразности его внешнего вида для перспективного художника, на что Роберт уже готов был открыть рот, но его прервало появления Холли Соломон, вышедшей встречать гостей. Она с добродушной улыбкой пожала обоим руки и проводила внутрь, сообщая Гарри и Джоан, что их сын будет небольшим гидом для них, пока они рассмотрят разные портреты. Родители Роберта смотрели на портреты скептически, переходя от одной экспозиции к другой. Роберт гордился, что в эту выставку попали фотографии принцессы Маргарет, поэтому он тут же повел их туда. — Это мои друзья из Лондона. Принцесса Маргарет, — он указал на фотографию летнего портрета принцессы, — мы с ней познакомились в "Мустик", а эту фотографию я делал позапрошлым летом, изначально для другого заказа, но некоторые я сделал в двойной копии, оставляя себе, а теперь это могут увидеть и другие люди. — Чем ты таким располагаешь к себе, сын, что такие важные люди готовы общаться с тобой? Это непостижимо, что человек без образования получал такие дорогие заказы и при этом остается неблагодарным невеждой, — Гарри пошел на выход, ожидая, что жена пойдет вслед за ним, но только услышал, как его приосанила Джоан, с беспокоством смотря на Роберта. — Ты на людях и такое говоришь о собственном сыне. Бога бы побоялся, — она прошла мимо мужа, беря сына под руку и уводя с выставки, как он полагал на поздний ужин в ближайший ресторан. — Мне показалась выставка чудесной. В этом определенно что-то есть, сынок. — Я рад это слышать, мама. — Но почему с тобой нет рядом Патриции? Я думала, что она будет с нами в такой день. — Патти работает над новым альбомом, и, увы, у них сейчас с группой нет свободного времени для того, чтобы вырваться куда-то. Сначала бизнес, потом все остальное, но она передавала тебе привет и свои извинения также. — И во сколько тебе все это обошлось? Как долго ты занимался тем, чтобы выводить эти фотографии, рамы и прочее? — поинтересовался отец, садясь с женой за стол, пока им готовили уже заказ. — Моя команда выводила фотографии, я занимался оформлением, но пока что с успехом выставки расходы только начали покрываться, а это значит, что к окончанию будет и прибыль. — Ты не сам всем этим занимался? Фотограф без знаний, как работать в красной комнате, то же самое что художник без красок. Если не разбираешься в этом, то какой толк лезть в дело, если тебе это не дано. Лучше бы картины выставлял, хоть делал все сам, а не эта жалкая пародия. — Гарри! — Картины сейчас не в почете, отец. Жизнь настолько скоротечна, мимолетна, а, самое главное, развивается и улучшается, что картинами сейчас никого не удивишь. Но фотографии — это искусство будущего. За ними кроется совершенно все. А для того. Чтобы заняться такой выставкой, я бы в одиночку со всем не управился, да и фотографу не пристало заниматься черной работой, если сроки поджимают. — Что из тебя получится, я совершенно не представляю. Ты мог бы последовать своему брату Ричарду, он столько всего уже сделал, — отец нахмурил брови, а Джоан расценила его паузу в качестве того, чтобы рассказать, как дела обстояли у его братьев и сестер. И поначалу Роберт внимательно слушал о том, что у его старшей сестры Нэнси родился в браке уже третий ребенок, а Сьюзан только вышла замуж и ожидала первенца, как Ричард переехал на Гаваи вместе со своей новой женой по работе. Про младших братьев Джеймса и Эдварда Джоан не обмолвилась ни словом, но все эти "жили долго и счастливо" просто надоели Роберту в определенный момент. — Я самый популярный фотограф в США сейчас, — сказал он, отчего оба родителя замолчали, но ничего больше не сказали. — Я планирую еще выставки здесь в Нью-Йорке, если позволит возможность, то в Европе тоже хотелось бы попробовать показать свои возможности. Когда они прощались с Робертом, тот никак не мог отделаться от ощущения, что отец делал все возможное, чтобы отравить атмосферу для всех в округе людей. Он слышал, как он шептал матери слова "и что в нем нашла такого богема, он же неотесанный дурак", в то время как мать ему ответила довольно интересной фразой "Ты просто не из его лиги, и никогда этого не примешь". Роберт усмехнулся, направляясь тут же в сторону закрытых клубов, потому что ему срочно нужно было сбросить это напряжение, это ощущение никчемности, ничтожности. И если раньше он думал, что его отец относился так только к нему, следя за рассказом матери, на лице отца он видел лишь полное безразличие за жизнь своих детей. Гарри было плевать на все это, лишь бы его детки не ввергли семью в позор по его мнению. Он прав, это была ошибка приглашать своих родителей, потому что они никогда не примут того, кем он стал. Позднее, отец отправил Роберту телеграмму, в которой говорилось прямым текстом, что он разочаровал родителей дальше некуда, а весь этот позор никогда не смоется с их имени, замаливать грехи перед Богом ему придется слишком долго. Отец упомянул визит его друга во вторую галерею Роберта, где выставлялись фотографии в коже, наготе, имитирующие секс между мужчинами. Роберт искренне был удивлен, не понимая, откуда могли узнать о второй выставке, ведь ее он не упомянул, да и известность ее случалась только в особых кругах. В любом случае, он проигнорировал то письмо. Выбросил в мусорку и после закинулся дозой экстази, забывая, что его жизнь могла для кого-то значить темное пятно. Встречи с Патти его отрезвляли, но когда рядом ее не было, он чувствовал себя снова в темном углу, где все желания, все происки новых сексуальных удовольствий только-только начинались. В апреле она уже могла ходить без чьей-либо поддержки, никто не сопровождал Патти, не делал вид, что должен ее подхватить в любой момент. На самом деле, в душе она тому сильно радовалось, так как это означало больше возможностей свободно передвигаться. Домой Патти приходила вечером и начинала распеваться, понемногу, неспешно, иногда такие картины заставал и сам Роберт, садясь за кухонный стол и молча оставаясь с ней, пока она не заканчивала упражнение. Голос приходил в норму, куда расти тоже имелось, громкость, сила, долгота дыхания. Она вполне могла заняться упражнениями и у старика Уилла, который, скривившись и закатывая глаза, продолжал печатать, пока Патти его долго и мучительно раздражала. Роберт даже несколько раз отмечал, что за зрелищем было забавно наблюдать, потому что никто не знал, кто первым лопнет от нетерпения выставит Патти за дверь. Но что самое удивительное, среди гостей, которые любили ее навещать, оказался и Брюс Спрингстин, тут же поладивший с Патти. Он приезжал со своей гитарой, брал тетрадку и ручку для пометок, и такие вечера, произошедшие несколько раз за март и апрель, переходили в посиделки до рассвета, когда всем этим творчеством уже не находилось сил заниматься. Брюс хорошо понимал Патти, он спрашивал ее о продолжении карьеры, о новом альбоме. Она давала расплывчатые формулировки, так как тексты песен хоть и были готовы, но она их все еще не слышала мелодией у себя в голове. Брюс же молча кивал, понимая, что иногда на хорошую пластинку уходило много времени, если ты человек далекий от наркотиков и постоянной попойки. Он влюбился в некоторые песни с ее будущего альбома, включая "Dancing Barefoot", поэтому спустя пару встреч решил ее свозить к друзьям в студию, чтобы показать материал, который имелся у него, а также написанные слова, но не особо нравившиеся ему в сочетании с мелодией. — Мы записали только на гитаре, но думаю, что партия на рояле тут не помешала бы на самом деле, — музыка закончилась, он уставился на Патти, ожидая от нее мнения. — Что скажешь? Тебе понравилось? — А название у песни есть? — первое, что пришло на ум Патти, которая успела вникнуть в лирику тоже. — Я назвал ее "Because The Night", но и слова мне тоже ни разу не нравились, если ты подумала об этом. — Звучит топорно, я бы подобрала слова получше. Что скажешь, если на этой неделе я предоставлю слова и при следующей встречи отдам их? — они пожали друг другу руки в знак согласия, и Патти еще даже не догадывалась, насколько судьбоносной станет лирика этой песни. И так и вышло. В студии сидело несколько человек, включая Ленни Кея, Патти с победоносной улыбкой показывает на листке бумаги слова, прося спеть их самого Брюса, однако он мотает головой отрицательно, отдавая листок обратно в ее руки. — Спой сама, а мы отыграем мелодию, — она пела, как чувствовала, как вкладывала смысл в это любовное для мира послание. И когда все закончилось, и Ленни, и Брюс ей поаплодировали, кротко обнимая в ответ. — Теперь это выглядит как шедевр. — Который уйдет тебе в копилку, конечно, — она улыбнулась, после чего нахмурилась видя лукавство в глазах Брюса. — Она твоя, Патти. Я хочу подарить тебе эту песню. С тех пор, как ты посвятила в свои планы, дала посмотреть черновики, я понял, что лучше она будет с тобой. Плюс, наверное, ты уже и сама оценила, что эта песня даже отдельно, как сингл, будет настоящим хитом, потому что ты в нее вдохнула вторую жизнь. — Но... — Нет никаких "но", Патти. Теперь это твое детище. Возможно, я бы и хотел оставить эту песню себе, но сейчас испытываю ряд финансовых трудностей, поэтому очень рассчитываю на твой успех. — Мы обязательно не забудем про тебя, дружище. Наш менеджер будет в курсе о том, что отчисления будут отходить не только нам, — Ленни похлопал Брюса по плечу, пока они оба улыбались и выжидательно глядели на Патти. — Нам надо будет еще повстречаться не раз, что думаете? Когда пришло заглянуть в "CBGB", управляющий ее тут же узнал среди толпы и быстро поволочил в сторон гримерных, где они могли спокойно поговорить. Он был неслыханно рад видеть Патти в добром здравии, видеть ее жизнерадостной и энергичной, словно ничего не изменилось. Даже предложил ей выступить и посмотреть, что будет. Патти панически опустила глаза в пол: она и не думала, что спустя четыре месяца о ней кто-нибудь вспомнит. Индустрия двигалась стремительно, и где сегодня был ты, завтра заменят кем-нибудь другим. Мужчина хотя бы попытался ее убедить прийти с группой и выступить хотя бы с одной или двумя песнями, и Патти боялась. Но больше всего, она страшилась упустить момент и больше не попасть обратно на сцену. Подавив волнение на корню, она дала свое согласие. Первый раз вывалившись на сцену спустя некоторое время, в клубе были действительно удивлены ее появлению. Но сейчас уже обходилось безумных прыжков, бега, ронения стекла. Скромно, немного разговорив публику, кричавшую признания и одобрения, группа Патти исполнила несколько песен, в том числе со сцены под мелодию она зачитывала стихи из нового сборника. Патти удивилась, что после многие караулили ее, чтобы взять автограф или просто поболтать. В тот момент она точно знала, что сцена к ней была готова, а она сама вновь на коне после пережитого опыта. — Это было нечто, я боялась, что все испорчу в самом начале. Ощущала себя снова школьницей на уроке биологии, — щебетала по телефону Патти с Фредом, делясь радостными новостями. — Это очень приятно слышать, особенно после того, как ты мне все уши проела провалом и радостью от записи новой песни от Спрингстина. Поверь мне, дорогая, в следующий раз после этого выступления придет гораздо больше людей. Ты встаешь снова на ноги, и мой тебе совет: билеты номинальные продавайте, те, кто не могут платить, пусть идут засчет заведения. Быть самаритянином хорошо, но еще важнее вновь прочувствовать весь дух нашей работы. — Ты ведь приедешь скоро в Нью-Йорк? — спросила она с надеждой, крепко сжимая телефонную трубку в руке. — Конечно, милая, конечно. У нас будет небольшой перерыв, вот тогда я прибуду, но пока что телефонные звонки и письма — это все, что возможно в нашем случае. — Я обязательно дождусь, чтобы все тебе рассказать. Я собираюсь готовить выставку, вместе с Робертом. Если все сложит вовремя, дай бог, то в следующем году произведем фурор, — она рассмеялась, чувствуя даже на таком расстоянии, что и Фред тоже улыбается ей в ответ. — Значит, когда это произойдет, я буду шагать вместе с тобой под руку. Обещаю. На следующий концерт прибыв немного с опозданием, Патти уже видела, что в толпе ее караулил Роберт, стоявший вместе с Берроузом и бурно обсуждавшие что-то, что вот-вот могло перерасти в творческую драку, в другом углу наблюдались участники других групп, с некоторым постоянством поглядывая на сцену, когда выйдет Патти. И в этот раз не было совершенно никакого стеснения, не было зажатости, страха получить от публики. Все вернулось на круги своя, как было всего лишь полгода назад. От сцены отскакивал звук, голос мощно заполнял всю сцену и зал, а люди верещали вплоть даже до того, что когда Патти и Ленни решились исполнить пока в сыром еще исполнении "Because The Night", многие все равно кричали от восторга. — Кажется, Спрингстин и вправду не прогадал, отдав эту песню тебе. И хотя, может быть, сто раз вы еще поменяете все в песне, но это было потрясающе в любом случае, — Роберт обнял ее крепко, как только они закончили с выступлением. — Сегодня ты звезда, милая. — В строю снова солдат. Если честно, я давно не видел тебя окрыленной. Пожалуй, если бы не твоя сила воли, ты бы давно расклеилась. Ну, и правильные люди рядом, это тоже верно, — Уильям похлопал ее по плечу в теплом дружеском жесте, поздравляя вместе с остальными. — Но к этому засранцу речь не относится. Если бы ты знала, что он тут мне рассказывал, волосы дыбом встают. — Он мастер ужасающих публику ситуаций, — Патти рассмеялась, чувствуя все еще теплую ладонь Роберта у себя на талии. — Если вы не против, то теперь можно пойти куда-нибудь и изрядно напиться. Что скажете? — Да само собой, дорогуша. Тут никого просить не надо, — старина Уилл усмехнулся, пропуская этих двоих вперед, а сам поплелся сзади, наблюдая за парочкой, которая и так казалась ему страннее некуда. Что ж, окружение выбирается по состоянию души, не так ли? Конец семидесятых горел порноиндустрией, все увлекались сексом так, что искали что-то новое, что-то незаконное, острое, несдержанное. По телевидению, в рекламе, книгах, семинарах и прочем все говорило только о сексе. "Все, что вы хотели всегда знать о сексе", "Радости секса" — бестселлеры того времени, что их скупали от мала до велика. Люди покупали кассеты, чтобы записывать свое домашнее порно, журналы с колонками советов только и кишили новыми сексуальными развлечениями, журналы вроде "Плейбоя" активно набирали обороты, а в городах становилось все больше и больше мест, где могли развлекаться: нет, не пить и танцевать до полуобрачного состояния, но трахаться как со своими партнерами, так и с незнакомцами. Гетеро-отношения предлагали больше: они наводняли систему, все ими только и кишило. Геи же прятались в темноте, но именно этот скрытный, опасный секс порождал активно индустрию клубов. Клубы, которые могли быть студиями, клубы, начинающиеся с темных улиц, амбаров, переходящих в комнаты и комнаты среди коридоров, где только и слышались шлепки кожи о кожу, стоны, крики, звуки порки. И вы могли попасть либо в частное элитное место, либо в сборище, где за несколько минут уже прижимали к стене, связывали или опускались на колени. Поэтому сложно было не поддаться соблазну и ходить именно в такие места. У Роберта, конечно, были попытки сходить в "Студию 54", но он находил ее крайне снобистской, слишком пафосной и скучной. Не было того азарта, риска, огня. Ты просто готов был трахаться даже в подворотне, как уличные шлюхи, которым больше деваться некуда. Роберт мог наблюдать, мог сам испытывать желание, что в кожаных брюках становилось неимоверно тесно и горячо, но опускаться до уличных перепихонов или перепихонов в клубах он не мог. Это была не его эстетика, не его самовыражение. Поэтому после неоправданных хождений в "Студию", он попал в "Майншафт", то еще дряблое местечко, которое так и можно было описать - мы начнем с аллеи или лужайки, перейдем в амбар, а закончим в клубе на этажах, где комнаты даже не имели дверей. И в этом что-то являлось для Роберта завораживающим, он видел, как в подворотнях происходил минет, на лужайках чужая голова пропадала между ног, оставляя ныть член от желания, в амбаре могло происходить всякое - мужчин приковывали и избивали, руки грубо проходились по оголенным участкам кожи, другие же быстро и грубо получали разрядку, забывая о том, кто под ними был. Коридоры тоже были заполнены незнакомцами, как и комнаты, в которых могла происходить оргия, тройничок, мужчин связывали, приковывали цепями к трубам, закрывали повязками глаза или вставляли кляп в рот, а что еще лучше вместо кляпа - чужой член, скользящий глубоко в горло, пока сзади спину хлыстали и вдалбливались в податливое тело с силой. И Роберт все это видел, ощущал, прикасался к этому, но он проскакивал мимо всех, как змея, не давая к себе прикоснуться. Он не хотел грязи в клубе, потому что приходил туда, чтобы выйти с кем-то и дома уже насладиться этой сексуально агонией. В "Майншафт" не разрешалось просто стоять и смотреть всю ночь, если мужчина не мог себе никого найти, он должен был мгновенно уйти. Если он не хотел перепихона в амбаре, должен был найти того, кто согласился бы его отыметь в комнатах. Однако Роберт знал, что он делал. Он приходил туда в поисках эстетики, наслаждался видами из открытых дверей, видел, какой экстремально грубый мог быть секс, как нижних буквально ломали и те кричали в голос и проваливались под тяжестью веса, забывая совершенно все, даже свое имя. И у Роберта было пару таких случаев, когда его звали в оргию, но он не любил участвовать, только если не находился под огромным кайфом после кокса и экстази. — Это место недостаточно для того, что мог бы предложить я, — говорил он очередному незнакомцу, утягивая в грязнейший поцелуй, после чего выводил из клуба и пешком они доходили до лофта, пока он шептал грубости и пошлости на ухо другому, распаляя еще сильнее. Он предлагал секс, а после фотографии, если на то хватило сил, но за тот период он просто водил незнакомцев домой, чтобы хорошенько натрахаться на хотя бы дня два вперед. И в лофте, не доходя до спальни случалась магия похоти. Руки с силой прижимали к любой вертикальной поверхности, одежда сдиралась плевать в каком направлении, а после начиналась долгая прелюдия. Что-то новое всегда нравилось раскрывать Роберту, за последнее время он крайне был восхищен тем, как подготавливали мужчин в "Майншафте", римминг и фистинг становились неотъемлемой частью этого процесса. Особенное возбуждение Роберт испытывал, когда видел, как кулак, а то и не один, скрывался в теле, настолько сильно, что надо было иметь невероятную выдержку и совершенное отсутствие тормозов, чтобы на такое согласиться. И ему хотелось пробовать то же самое на себе и ком-то, кого он трахал, поэтому он толкал незнакомца грубо вниз, пока сначала губы плотно не обхватывали член, а потом сначала медленно, но все быстрее доводили на пару с языком почти до оргазма. И ощущения были невероятными, когда губы опускались ниже и ниже, а колени подкашивались от переизбытка ощущений, язык скользил внутрь, исследуя, пробуя, пальцы грубо брали за волосы и притягивали к себе еще сильнее, чтобы насладиться этой агонией до тех пор, пока не наступала разрядка. Но это удовлетворение было лишь частичным, мимолетным, потому что ночь только начиналась, а уже хотелось большего. И вот в спальне, склоняясь над незнакомцем, которому закрыли глаза и которого поставили на локти и колени, звуки смазки и пальцев расходились по комнате, к пальцы вместе с ладонью уже проникали в чужое тело, и глаза восторженно наблюдали за этим, пока под низом доносились стоны и становились все громче. От медленного темпа до просто брутального ритма и скачки могли длиться определенное время, и Роберт упивался беспомощностью и покорностью другого мужчины, наконец переходя к самому желанному этапу ночи. Ладони с силой сжимали, до синяков, бедра, а секс происходил так быстро и искристо дальше, что никто бы не выдержал стойко и долго хаотичных, брутальных толчков и грязных словечек. У Роберта был и другой фетиш. Патти скупала в свое врем Библии, а Роберт, как и все, кто читали Аластора Кроули, скупали книги по мистицизму, включая те же сатанинские Библии. Он их мог положить прямо на постель, перед глазами незнакомцев, заставлял целовать губами их обложку, а потом требовать, что в этом месте не будет ничего, кроме полного подчинения. И Роберту это нравилось, потому что слова "сделая это ради Сатаны" означало гораздо больше, чем "кончи для меня" или еще что-то в этом роде. Показ такой книги становился словно трансгрессией между тем, что он только хотел и теми желаниями, которые имели мужчины, чтобы над ними брали контроль. С этой похотью они могли исполнить любой свой, надо сказать, каприз, Роберт являлся лишь посредником, который раскрывал темные желания. Он хотел это открытости, незащищенности, ведь все это перерастало в некоторую философию фотографии, чувственность изобразить секс без секса на фотографии — только очертания, только фигуры, смесь белого и черного, света и тьмы. — Я знаю, какой ты грязный, какой ничтожный. Твои секреты на раскрытой ладони, и я воспользуюсь ими. И пока я буду сходить от оргазма, ты будешь дальше стонать, потеть и кричать, пока я снова не добавлю пальцы и сожму их так крепко, что не только звезды увидятся, но и девятый круг ада, — его губы шептали в раскрасневшуюся, потную кожу, а после пальцы с силой тянули за бондаж, и все внутри скручивало от горячей волны удовольствия, особо не заботясь о состоянии другого. От таких встреч Роберт после очень часто делал фотографии, разомлевшие модели становились такими податливыми, готовыми сделать все, чтобы умаслить его. Но вместе с тем, как дымка наваждения, похоти спадала возвращался и здравый смысл. Некоторые винили его за то, что он делал фотографии, морально давя на них, выставляя все грязные мысли и желания напоказ, другие просили лишь одного - анонимности, и Роберт прекрасно знал, чем могла обернуться ситуация, если семьи, друзья, общество возводили бы подобное в раздел разврата, позора. О таком не говорили в публичном пространстве, но Роберт давал всему миру увидеть, что стоит за закрытой дверью, он заполнял каждый кадр, каждый снимок особой атмосферой, будь это его поездка в Сан-Франциско, где в номере отеля он фотографировал двух мужчин, наполняющих в момент бокалы под шампанское мочой, или одетые в бондаж и веревки под шибари мужчины, стоящие у стены. Один минус все же оставался: без добровольного согласия, даже на пьяную голову, нельзя было сфоторафировать ни одного человека, потому что такие ситуации уже имелись. За все время хождения в "Майншафт" Роберт успел неплохо так спеться с менеджерами клуба Ником и Рэем, которые становились пару раз также объектами его портретов, но именно они иногда доводили Роберта до безрассудных, глупых поступков. Помимо встреч в кабинете клуба, Ник и Рэй любили уводить его в собственную квартиру, которая с одной стороны не была ничем примечательной от любой другой в городе, с другой стороны, часть квартиры походило на некоторое подземелье, полностью темное, с обустровенными стенами, мебелью и прочим, напоминающим чем-то тот же самый клуб. Роберт разглядывал с восхищением, с некоторым доверием, здесь они могли напиваться до чертей или принимать кокс, пока ноги не казались желейными, но после действительно начиналась чертовщина. Рэй и Ник могли уломать Роберта отвести любого в их квартиру. Роберт валялся живым куском мяса, на которое слетались все, кому хотелось понять, что же такой слегка застенчивый, загадочный незнакомец делал в клубе. Один довольно мускулитый качок сначала напросился передать напиток Роберту, потом трубочку для вдыхания кокса, потом они вчетвером укатывались в уголке клуба, пока последний не начал шептать Роберту непристойности в ухо, просился на наказание только так. И конечно, Рэй и Ник не могли придумать ничего лучше, как забрать того к себе "подземелье". Но в любом случае Роберт в этом процессе не принимал какого-то серьезного участия, только наблюдал со стороны, пока внутри чесался зуд что0то сделать, потому он брал оборудование в руки и начинал фотографировать, задавая направления, говоря, что и как делать, и всем, казалось, этот результат мог понравиться, кроме одной проблемы, что на утро с Робертом уже связывались адвокаты этого качка, готовые изъять фотографии в любой момент. С того периода в квартире Ника и Рэя Роберт больше не появлялся. За эти полгода до середины лета все так сильно менялось, да еще и так резко, сегодня начинался один фетиш, завтра находился уже другой, но самое притягательное было, что эти фетиши оказались далеки от невинных и милых, в них всегда таилось нечто большее, нечто грязное. Конечно, это так не афишировалось, что на каждой дороге бросались громкими словами, потом пускали деньги на ветер на очередные прихоти и утехи, но Роберт был преисполнен новыми увлечениями. Помимо "Майншафта", тут же участились походы в кино. С помощью Сэма, он требовал немалые деньги со своей же выставки у Холли, и та жаловалась постоянно, что ее имеют и унижают требованиями, а Сэм поступает нагло, выбивая из нее деньги, но он просто не мог отказать Роберту в таких просьбах, учитывая, что стремления были давними, а получать за это гроши — вот настоящее унижение за труды своей работы. Роберт готовил материалы к очередной выставке помимо вечеринок и походов в клуб и поездок по другим городам, но в данном случае он теперь придерживался мнения Сэма, поскольку его влияние в арт-индустрии за последние годы сильно увеличилось, и обойти его стороной считалось просто преступлением, вот поэтому Сэм и хотел, чтобы Роберт ушел от Холли, начав работать с другими дилерами. Так вот об увлечениях... Походы в кино участились от одного до нескольких в месяц, причем Роберт старался ходить исключительно на европейское кино, которое предполагало очень часто отсутствие всякой цензуры, и, если честно, европейские режиссеры не гнушались брать провокационные, вульгарные темы как предмет своего произведения, потому однажды посмотрев свежий фильм Паоло Пазолини, снятый на произведения маркиза де Сада, глаза Роберта горели новым азартом. Странно об этом говорить, но копрофилия, эта омерзительная мания и тяга к отходам жизнедеятельности, стала сродни новой философии. Однажды Сэм спросил его, какого черта он носил ремень с надписью "дерьмо", или почему его одежда сменилась на оттенки коричневого, часто неприятного цвета. Тот лишь пожимал плечами и отмахивался, мол, ты ничего не понимаешь. Но, конечно, зная Роберта, Сэм понимал, что спорить с тем бесполезно, он же упрямый как баран! И ему нравилось появляться в обществе таких извращенных фетишистов, заглядывать на тайные вечеринки, к которым он делал стильные фотокарточки со словами "Будь то оргия или коктейльная вечеринка, я знаю как правильно это сделать!" . И он продолжал разгуливать с дьявольскими трактатами и фотокамерой, раскрывая "грязные" секреты, наверное, в прямом смысле этого слова. — Вы узнали мой секрет, тогда почему бы вам не показать свой. Или вам есть что скрывать самому? Вы же храбрый, не так ли? Вам под силу посмотреть мне в глаза и признаться, чтобы вы хотели мне тут показать? — шептал ему немец, тоже фотограф, которого нон так один раз и подобрал с вечеринки. И, черт возьми, Роберт повелся на эти речи, словно он отдавал другим указания. Это была безумная выходка довериться незнакомцу, но вот он уже хватался сам за камеру, зная свои лучшие ракурсы. — Я нахожу, что боль, отклоненные фантазии, структура и изменения тела могут привести к высшему экстазу. Я верю, что есть вещи, которые могут наделяться другим значением, — это была воистину странная фотография, сделанная со спину, но лицо тело повернуто все равно к камере, свободно свисавшая одежда, приспущенные брюки, в одной руке наручники, другая, придерживающая плетку, направленную рукоятью и даже засунутую в расщелину между ягодицами. Тонкий намек? О нет, скорее, такой жирный, несмотря на его вечную доминанту, иногда хотелось быть в ситуации наоборот, быть оттраханным, чтобы потом на стул не сесть несколько дней. И в итоге, после фотография осталась забытой, но не то ощущение на утро, после которого задница ныла от дискомфорта, а красные полосы оставались на всей коже. Он редко кому это позволял, но очевидно под дозой сильного кайфа и опьянения, все пошло не по плану. Корил ли он себя за такой шаг? Да не особо, учитывая, что и тайным желаниям иногда суждено было сбываться, ведь полную власть над собой он позволял последний раз Сэму, а это происходило действительно давно. Но вот когда Сэм увидел эту фотографию, первое, что он сделал, сказал это убрать подальше от глаз Патти. Роберт посмеялся лишь. — Ты дурак, Роберт, ладно я, видел и не такое дерьмо, но Патти удар хватит, смотря на то, что ты сделал с этим злосчастной плеткой и собой. — Да она и так уже разное видела давным давно, спрашивала зачем мне это. Так что и сейчас если что она поймет. — Только ты можешь своей бывшей показывать такое, а она даже слова тебе не вставит, потому что знает, насколько ты, говнюк, нуждаешься в ее мнении и поддержке. Иногда я считаю, что Патти слишком святая для тебя, она буквально ангел во плоти, а ты черт из табакерки, который временами ее на дно утягивает. Вообще не представляю, как она тебя терпит и относится со всеми накопленными лаской и доверием, — Сэм читал газету, а вместе с этим вычеркивал ручкой места галерей в более новой, фешенебельной части города. Да, они за спиной Холли уже планировали выбирать новую галерею, но многие не захотели бы взять провокацию на ногах или человека, у которого непогашенная договоеренность перед своим дилером. — Ну, ты же терпишь меня. Более того, я до сих пор ее люблю, хоть и не так как это было в начале. Как и ты, она моя привязанность, и я буду в ней нуждаться, пока не помру от сердечного приступа. Возможно, мы планировали однажды это "долго и счастливо", и мы были счастливы, без денег, без собственного жилья и славы, но... — Твою задницу понесло на другую сторону, это я отчетливо вижу, — Сэм усмехнулся, не высовываясь из газеты. — Мы живем в таком мире, где все геи прикрываются браками и женами, детьми, потому что раньше не было другого варианта остаться неуязвимым, потому что рано или поздно за тобой проходили органы следствия и могли тебя посадить за что угодно, включая "извращенную" ориентацию. Однако, даже сейчас я понимаю, что лучше быть одному. Оставаться нежеланной в браке, где мужчина не питает ни малейшего увлечения к ней - это унижение, только если изначально об этой договоренности не было сказано. Не представляю, через что прошла Патти, чтобы принять это, но она любит тебя по-прежнему, балбеса такого, поэтому и терпит. Чувства, которые всегда будут, не не перерастут в что-то большее, потому что все уже предопределено. — Ну прости, Сэмми, к тебе это тоже относится, между нами все было раньше серьезно, и эти чувства никуда не уехали, я знаю себя, да и тебя тоже. — Однако это не помешало тебе трахаться на стороне со всеми и прикрываться тем, что "ну а что такого, это же просто секс". Ты неисправим, Роберт. Скажи Патти, как ее встретишь, что я хочу с ней увидеться, она оставляла мне записку, но меня не было в городе, похоже, что ей с чем-то нужна помощь. А ты, мистер, должен будешь посмотреть еще две галереи в этой части города и сказать, что тебе нравится и в которой мог бы работать, ведь некоторых дилеров ты неплохо знаешь, — Роберт лишь кивнул, замечая. Как спокойно и без ревности Сэм говорил о Патти. Хотя что уж там говорить, и в том и другом случае Роберт поступил как скотина, он признавал это хотя бы перед самим собой. Сама Патти, изводясь ожидала приезда Фреда, прогуливаясь по Центральном парку, словно там можно было коротать мучительно медленно текущее время. Она рисовала что угодно в свою записную книжку, подбирала слова и аллюзии к тому, что видела и слышала. Но от этого не становилось спокойней. Она давно не видела Фреда вживую, и теперь ее сердце колотилось с двойной силой, понимая, что наконец-то день настал, когда они вновь смогут быть на короткое время вместе. Две горячие ладони сомкнулись на ее глазах, застилая взор, оставляя в полнейшей темноте. Тепло от кожаной куртки и звук стекла очков говорили только о том, что позади стоял Фред и не торопился с ее объятиями. — Сюрприз получился, не так ли? — игриво заметил он, улыбаясь широко, что Патти не сдержавшись обняла его за шею, притягивая к себе, чтобы оставить быстрый, но мягкий поцелуй в уголке губ. — Так невтерпеж было, что ли? — Невтерпеж. Я не видела тебя несколько месяцев, ты хочешь сказать, что я должна тут мило стоять и улыбаться невинно? Ну уж нет, такси, квартира, закрытые двери — сейчас же! — он рассмеялся ее команде, но все равно пошел быстро за ней, ловя такси, чтобы побыстрее действительно утолить накопившуюся тоску по ночам вместе. И стоило дверям квартиры закрыться, как тут же на пороге одежда полетела в разные стороны, глаза горели вновь привычным огнем, тем азартом, с которым набрасывались на добычу. Она, как львица, что не отпускала его из цепких лап, когда он приподнял ее над полом и тут же понес в сторону спальни, споткнувшись о коврик и с треском рухнув вдвоем на смятые простыни. Губы встречали с голодом губы напротив, руки с жадностью скользили по обнаженной коже, затрагивая каждый нерв, каждое чувствительное место, по котором вскоре проходились губы. На коже оставались синяки и даже царапины от того темпа, с которым они двигались вместе и хотели получить желанную разрядку как можно скорее. Сейчас не было нежностей, зато после утоления этой непреодолимой жажды близости, будет время и на чувственные ласки, объятия и громкие мольбы, когда каждый нерв будет требовать хоть что-нибудь сделать с разгоряченным телом. — Как насчет заказать еду, а потом пройтись по городу? Роберта мы не застанем, он сам загульный в последнее время. И иногда мне кажется, что он злой из-за Холли. — С едой хорошая идея. А вот его понять можно: если тебя используют и с этого получают деньги, когда тебе ни гроша, то дело говорит о крайней непорядочности тех, кто нас нанимает. Таких только слать нахрен надо. Надеюсь, что он с этим справится. Сэм ему поможет же? — Конечно, мой однофамилец, а теперь давай дождемся еды, иначе вместо нее, я съем тебя с потрохами. Я не виновата, что по магазинам за едой даже некогда сходить, — она пнула его в бок, выбравшись из постели и нисколько не стесняясь своей наготы, подошла к телефону и уже набирала номер знакомого кафе, откуда ей приносили неплохие ужины и завтраки. Видя, что за ней наблюдает мужчина, она лишь показала ему язык, а после скрылась на кухне, собираясь сварить кофе. Роберт никогда бы не назвал свой лофт бардаком, но в тот вечер, когда к нему зашла Патти, причем не одна, а вместе с Фредом, он не готов был к гостям. Последняя ночь выбила у него почву из-под ног, скандалы с Холли никак не решались, а Роберт хотел получать за свое искусство заслуженные деньги, а не просто красоваться работами на стенах галерей. Патти шла постепенно на поправку, последние недели с ней чаще все появлялся Фред, помогал ей в чем мог, и Роберт уступал это место только потому, что был сам по себе занят другими вещами. Жизнь бурлила в той, кто еще недавно готов был выгонять метлами и вилами его задницу из собственной квартиры, а сейчас она уже ходила немного прихрамывая, трость в одной руке, вторую придерживал Фред. Они оба улыбались, продолжая разговаривать, заходя к нему в лофт. И этот взгляд Патти он очень хорошо знал: лукавость в глазах, морщинки, собранные вокруг глаз, словно прищур хищника, который готовился к нападению после долгой слежки за добычей, но помимо этого в ее взгляде цвела радость. И Роберт знал, новости будут хорошими, но не знал, к чему стоило готовиться. Патти мало делилась с ним новыми успехами, кроме тех, что он видел сам воочию. Она вернулась на сцену, и ее снова боготворили, публика с будоражащими криками приветствовала ее. Наблюдая за ее скорым возвращением, Роберт тихо радовался в клубе, ожидая, когда она спустится к нему в компанию. — Это было завораживающе, как в первые разы, что ты здесь появлялась, — сказал он так громко, чтобы она могла его услышать на фоне ревущей толпы. Его руки легко ее обнимали, не позволяя очень крепкие объятия, которые могли сделать только худше. — Знаю, какая компания тебе бы подошла, но боюсь, что в Нью-Йорке он появится нескоро, а старина Уилл сторонится шумихи, ведь ничего больше не будет как в самом начале. — Я знаю, что Боб в гастролях, говорят, что к нему присоединилась Джоан. Забавно, ведь не подумала бы, что спустя столько времени они вдвоем появятся на сцене, — она схватилась за трость, которую ей принес Фред, и она ждала, чтобы они втроем уже пошли куда-нибудь. — Оба разведенки, вот что забавно. Кстати, как там новый альбом? Я же знаю, что ты уже приступила к работе. Фред мне тоже мельком говорил, что дал пару советов, как вернуться в бизнес. Я хоть и немного знаю его, но создается мне ощущение, Патти, что ты нашла своего человека, — он взял ее под руку, уводя по коридорам, чтобы оказаться на улице, где перед ними тут же остановилось такси, и судя по всему там их ждал Фред. — Брюс и я много встречались за последний месяц, я думаю, ты его тоже заставал пару раз. Мы коллабились с песнями, он любезно отдал мне свою, потому что у него проблемы с финансами. Он говорит, что песня станет хитом с альбома. Фред тоже так думает, — она повернула голову в его сторону, спокойно, всего лишь уголками губ улыбаясь. — Спустя столько времени я чувствую себя свободной, Фред стал этой свободой. — Я рад, что ты вышла из этой депрессивной ямы, Патти. Я боялся смотреть на тебя всю прошлую осень и переживать, что ты с собой что-нибудь сделаешь ужасное. Жизнь без тебя неполноценная, словно удалить весь воздух из комнаты. Я уверен, что Фред чувствовал себя равно, как и я, — он полностью развернулся к ней, сначала перемещая ладони на ее талию, потом на ее щеки, отчего Патти мягко прикрыла глаза, ощущая, как на ее лбу осталось прикосновение сухих теплых губ, длиною в вечность. Кладезь на высказанных слов, которые им никогда не требовались, потому что они понимали друг друга хорошо. По щеке скатилась одинокая слеза, которую Патти даже не пыталась стереть, это сделал вместо нее Роберт, ласково убирая большим пальцем, поглаживающим ее скулу. — Ты слишком добр ко мне, пастушок, и я этого не заслуживаю — Конечно, заслуживаешь. Между нами многое изменилось, но не то, что осталось в самом начале. Любить тебя всегда было легко, — они улыбнулись друг другу, продолжая смотреть друг другу в глаза, пока не услышали голос Фреда из открывшегося окна машины: "Эй, голубки, давайте залезайте, нас уже все ждут". Фред с блеском в глазах наблюдал за ними двумя. Он прекрасно видел, как те относились друг к другу, поэтому не лез в эти отношения и даже слова никогда не говорил, прекрасно понимая их обоих. Он тут же подсадил Патти к себе, обнимая ее за плечи, после кивнул в знак приветствия Роберту, и всю дорогу они обсуждали выступление Патти, Брюса, новый альбом, выставки и даже иск, который подал незнакомец-качок на Роберта. Впервые за все это время Фред сильно рассмеялся, прикрывая рукой глаза. Хотя чего он мог ожидать в Нью-Йорке? То, что Роберт не пытался скрывать от них своей жизни, доверяясь всецело, говорило о его отсутствии стыда, зажатости и страха. В конце концов, они все были из одной тусовки. История одного всегда становилась достоянием другого. — Поверить не могу, что вы такое провернули. Надо сказать, что все закончилось на аперетиве, а не зашло дальше, — и пока Патти хмурила брови, Фред еле сдерживал смех. — О, только не говори, что это не окончательная версия истории. — Ну, я опустил большинство деталей, в конце концов, в нашей компании сидит дама. Но продолжение банкета ко мне не относилось. Не люблю выпячивать себя на показ, но наблюдать за другими — в этом больше можно найти эротицизма, чем в самой эротике. Знаешь, как это бывает. Опыт есть, пишешь музыку, но она затрагивает нечто такое, отчего толпа сразу же готова бросаться в колени, хотя я бы сказал "скакать всю ночь напролет, желательно на вокалисте". Разве нет? — Это ты не про нас, Роберт. Мы из гаражников в панки ушли, тут страдают другой херней. — Да ладно, не мели, Фред. Все этим грешат. Секс хоть у панков, хоть и глэм-рока продаваться будет равнозначно, просто смотря, в какую обертку вы это завернете.. Все кажутся такими невинными, пока ты не раскрываешь в них этот черный потенциал, а в момент оргазма никто даже не может тебе отказать, потому что все мозги ушли с кровью на южный фронт. Не бывает идеальных. И из нас трех здесь святош тоже нет, готов даже поспорить на то, что и водитель такси не без греха. — они вышли "У Макса", и Роберт с Фредом взялись за сигареты, прежде чем войти в клуб. — К нам никто лезть не будет? — Ну, к нам обещал присоединиться Брюс и Роберт, Сэм сказал, что по возможности приедет.. Нам нужно обсудить это, пастушок, мне больно смотреть на твои скандалы с Холли, она делает на тебе деньги, но не позволяет их тебе иметь. Не зря я Миллера уже третий месяц обрабатываю, вы должны притереться друг к другу, прежде чем кидаться в омут с головой, — она свободной рукой потрепала его по волосам, как маленького ребенка, отчего он дернулся, но не ушел от прикосновения. За столом и вправду их уже ждала компания, и они все здесь были для того, чтобы по сути обсудить работу. Это не просто посиделки в углу клуба, чтобы напиться до состояния свиньи, здесь и сейчас решалось будущее этих двоих. Брюс внес гитару и притащил идеи для некоторых песен, которые могли понравиться Патти, так как, раз сказав ему, что он мастер дела и волшебник, его уже в помощи невозможно было остановить. Роберт Миллер рассуждал по поводу будущих напечатанных Патти публикаций, говоря о возможности расширить тираж, если летом все пройдет крайне удачно, а потом они заговорили с Патти о том, чтобы привлечь Роберта в дело создать общую выставку, мемориальную, несколько личную, выделив каждому по отдельному залу и вместе с этим сделав один совместный. Роберт смотрел на это со скептицизмом, но идея о гонораре, принадлежащему только им двоим, очень привлекала в своей сути. Миллер даже согласился бодаться за Мэпплторпа с Холли Соломон, так как уже не одного талантливого художника после нее он принял с распростертыми объятиями, сделав их еще более знаменитыми. Компания бурно за столом обсуждала планы, когда к ним приближался Сэм, с деловым видом снимая солнцезащитные очки. Он улыбнулся всем, пожав руки, а этих двух, виновников всей встречи, каждого поочередно поцеловал в щеку, усаживаясь после перед ними напротив. Он улыбался, видя некоторое замешательство Роберта, потому что Сэм обычно был не тем самым любителем собираться в подобном скопище, если речь шла не о коллекционерах или шикарных виллах на островах с кучей горячих полуголых мужиков. — Ты набрал портфолио, чтобы потом показать его Роберту? — спросил Сэм у него, вызывающе глядя ему в глаза. — Я уверен, что Миллер с радостью бы глянул еще и на то, чем ты занят сейчас. Потому что планирование выставки совместно с Патти затронет очень много времени, плюс, у тебя обязанности до конца осени перед Холли, так что следующий год должен быть во всех смыслах плодотворный. — Работа идет постепенно, я скопил уже достаточно разных папок, которые знаю, как растасовал бы. — Только если речь не идет о том, что твоя жизнь сейчас на шестьдесят процентов забита потрахушками везде где только можно. Тебе морально нужно расти, не застревать в этом дерьме, в буквальном смысле. — О дорогой мой, ты будешь удивлен, что иногда делают чудеса с похотливыми существами, готовыми на все, чтобы потрахаться. Совершенству нет предела, но кадров хороших довольно много, — все молча наблюдали за их перепалкой, видя, как Роберт криво улыбается. — И ради этого ты ездил недавно в Сан-Франциско? Я видел не так много фото оттуда, зато твои письма в стиле с подробной детализацией когда и с кем впечатляли, учитывая, что после этого ты мне писал о чувствах и эмоциональной привязанности. — А разве это что-то меняет? — спросил он, вальяжно устроившись на своем месте. — Ну ты мудак. Я вообще не понимаю, как ты его терпишь, Патти, — та лишь пожала плечами, тоже слегка улыбнувшись. — Итак, новый альбом... Ты говорила, что нужна помощь. В чем конкретно? — Мне стыдно признаться в этом, но лейбл... Точнее, те, кто работает в этом лейбле не выражают никакой надежды на то, что после недавних событий что-либо окупится. А уйти на новый лейбл я испытываю некоторые трудности. — Хорошо, я подумаю, что можно сделать в данном случае. Но на твоем месте я бы связался с кем-нибудь вроде Боба или Фреда, они знают больше об индустрии, чем я. Тем не менее, я постараюсь повлиять на будущую перспективу. Они просидели долгое время в клубе, разговаривая, обсуждая планы. Глаза Роберта и Патти горели привычным огнем. Жажда быть снова в деле, жажда получить вновь признание. Помимо них с довольным видом сидел и Миллер, понимая, что перехватом, хоть и несколько скептическим, он сумел ухватить золотой куш с таких личностей, как эти двое. В жизни начался новый этап, с которым, казалось, все шло в гору, но все еще не равноправно. Роберт понимал, что шансов у Патти снова вырваться вперед больше, но он молча наблюдал за тем, как этот успех трансформировался в нечто удивительное. И самое главное, что ее слепая вера в него и его искусство вселяли в него ту же уверенность, что и у нее. Вдохновляюще, но так по-детски. И все же вперед намечались выставки, новое сотрудничество и сладкая месть Холли, которая совершенно точно не догадывалась о том, что Роберт собирался искать новое пристанище.