Кто?

«Хорек пидор» «и ему не даст Гермиона» Белые буквы словно светятся на темной шершавой стене. Две строчки, два утверждения, два кинжала в спину. Представляю, как он увидит их. Он не будет первым, нет. Сначала ему станет не по себе от любопытных, бесцеремонных взглядов. Взглядов через плечо, искоса, исподлобья — все же его побаивается полшколы. Но и в удовольствии за его спиной позлорадствовать, похихикать над надменным, неприступным слизнем мало кто откажется. Собравшиеся у надписи зеваки напомнят ему второй курс и другое послание, отраженное в луже у стены. Такие же неровные буквы, только ближе к полу, красные и не про него. Как он тогда ликовал, восхищался чьей-то смекалкой. Как впитывал чужой страх, растерянность детей, бесполезность взрослых. Как отчаянно завидовал, что не ему пришла в голову такая замечательная злая проделка. Как ломал голову, пытаясь просчитать, отгадать автора. Ужас тех дней все еще продирает меня до костей. Любопытство заставит его подойти ближе, быстро, не замечая, как, пряча глаза, все расступаются перед ним. И вот он подлетит к источнику смуты — и споткнется, собьется с обычного размашистого шага. Прочтет один раз, другой — не веря глазам своим. Медленно, по буквам прочтет третий раз. Вытянет вперед свою тощую шею, карандашом торчащую из воротника, наклонит тяжелую лобастую голову ближе, будет продираться сквозь слепящие буквы, чуть не елозя по ним своим узким длинным носом с шишечкой на конце. Когда смысл, наконец, достучится до его разума — он резко отпрянет, инстинктивно отведет глаза, словно обжегшись, скользнет взглядом по столпившимся зевакам. Его бледное лицо закаменеет мрамором. Он стиснет костлявые кулаки, плотно сожмет и так узкие бескровные губы, сощурит ледяные глаза. Вспыхнет некрасивыми неровными пятнами, такими заметными на обычно безупречной белой коже. Попытается спрятать свою злость, свою ярость, но не сможет — и выплеснет ее резким взмахом короткой черной палочки из боярышника. Экскуро, Тергео, Тергео, Скурж, Эванеско... Фините Инкантатем! О. У тебя столько безотказных, всегда готовых помочь эльфов, а ты знаешь все бытовые очищающие? Интересно. Зачем тебе? И нет, так оно не работает, дружочек. Это особая краска, вечная, снимается только Бомбардой. Ну или Бомбардой Максима, ага. Рискнешь? Нет? Мне не нужно быть там, чтобы знать, что и как там происходит. Я как наяву вижу пристальное, жадное, глумливое любопытство толпы. Твое бессилие перед ними. Твое отчаянное усилие держать лицо. Слышу их шепотки, смех, твое шипение, бешеный стук сердца, скрип зубов. Отчетливо слышу одну-единственную мысль в твоей голове. Один вопрос. Кто? Кто посмел, кто узнал, кто подошел настолько близко? Ты знаешь точно: писал твой враг. Небрежное «Хорек» не оставляет сомнений. Но который из, да? У тебя много врагов. Ты постарался, наживая их. Ты небрежен с людьми, неласков со своими приближенными, безжалостен к тем, кто тебе не по нраву. У тебя есть только кнут, пряников ты не запас ни для кого. Я в восторге, ты явно понятия не имеешь сейчас, кто же написал эти две строчки. Враг или недруг — для тебе нет разницы. Друзей у тебя нет. Неужели тебе невдомек, что именно ненависть заставляет вглядываться особенно пристально, постоянно выискивать слабость, пытаться понять, как устроен и как тикает другой? Я ненавижу тебя очень давно. Наверное, всю мою школьную жизнь. Ты — олицетворение всего противоположного тому, что мне дорого. Два имени в моем послании, два мира, два полюса. «Хорек» в начале, «Гермиона» в конце. Ай да я, ай да мастер слова. Мне удалось одним построением фразы соединяя разделить. Подчеркнуть, насколько разные, максимально отталкивающие друг друга люди имеются в виду. Жестокость и доброта. Душевное тепло и ледяное равнодушие. Мелочная злоба и ласковое внимание. Острый живой ум и холодный расчет. Доверчивость, открытость, искренность — и самовлюбленная гордыня. Презрительная чистокровная узколобость и веселое любопытство маглорожденной. Гермиона — милая, нежная, такая красивая, Хорек такой девушке совершенно не пара. Он не умеет любить, он ее в грош не ставит, да что он вообще возомнил о себе?! Тоже мне предмет девичьих грез выискался. Ни кожи ни рожи, ни сердцу ни уму... Он может только ломать, сделает больно, очень больно и не раз. Обидит, оскорбит, унизит. Наверняка он даже целуется как ледяной истукан. Умеет ли он обниматься? Вряд ли. У него некрасивое злое лицо, нескладное угловатое тело и чо-о-орная душа... И что такая умница только в нем нашла? Да он на «грязнокровку» и смотреть-то брезгует, все время отводит глаза, словно испачкаться боится. Пусть подавится своим вонючим языком, мерзкий слизень, истинно — Хорек. Лощеное ничтожество. А вот кое к кому, тоже нечистокровному, он все-таки не так равнодушен. И кое с кого прямо глаз не сводит, тварь подземельная. И яд фонтаном разбрызгивает, и руки распускает, и картиночки, картиночки пачками рисует, засыпал предмет своего интереса с головой. Так что пусть грубо получилось про Хорька, но, похоже, в самую точку. Пусть знает, что я знаю, что все уже давно знают, и так далее. Пусть не расслабляется. Пусть даже в мыслях не вздумает приблизиться к Гермионе Грейнджер. Пусть на этот лакомый кусочек не разевает даже. Пусть лучше рот свой поганый Скуржем вымоет, или сразу Экскуро, гад ползучий. Гермиона не одна на свете, у нее есть друзья. Причем настоящие, не подлизы-подпевалы, как у Хорька. Они ее в обиду не дадут. — Луна! Луна, ты свои вещи потерянные ищешь? Давай вместе искать, вместе веселее.