лисьи огни

— Расскажите мне, как он умер? — Я расскажу вам, как он жил... "Последний самурай"

      Оглушающая тишина зимней комнаты. Ни единого вздоха, ни порыва робкого дыхания, ни взгляда, ни касания его прохладных ладоней.       Ты сам выбрал это место для вашего наконец-то! совместного отпуска. Сугробы, что достают до окон гостевого домика. Полярная ночь. И всё ради того, чтобы увидеть их.       Лисьи огни.       Год назад вы были в Японии, где в один из вечеров отдыхающих крохотной гостиницы в пригороде решили развлечь сюжетами из старинных легенд. Там ты и услышал о них: юноше и мужчине из враждующих кланов, которые вместо того чтобы убить друг друга — сумели полюбить.       Ты один в скромной темноте. Галф, твой такой повзрослевший мальчик, что-то запаздывает: с утра у тебя поднялась температура, к полудню так и не смогли сбить подручными средствами, так что он отправился в городскую аптеку за более действенным.       Спорить с ним ты не стал. Знаешь наверняка: с «само-упрямство-Галфом» это не сработает. Особенно, когда речь идёт о твоей безопасности. Ты, правда, заикнулся, что и сам Галф рискует заразиться, если не принять необходимые меры предосторожности, но он так строго глянул на тебя, тут же обняв и прижав твою голову к груди, что возражать было бы делом совершенно пропащим.       Ты не спишь. Сон не кладет тяжёлого бремени на твои веки, и тело твое не спешит подчиниться призрачной невесомости. Ты не спишь. Ты изучаешь взглядом знакомые предметы, что висят на стене.       Там, возле двери, хранится ниспадающими волнами старинное кимоно, цветом под стать мраку холодной ночи. А над ним скрещены два зачехлённых меча. Все это — привезённое тобой год назад из Японии. Галф тогда предложил купить сувениры попроще, но тебе захотелось именно эти.       Уже позже ты обнаружил в кимоно небольшую записку на японском, переведя которую сумел прочесть «помни, что истинный самурай хранит в сердце».       Ты знаешь, о чем это.       Но когда Галф попросил перевести, лишь слабо улыбнулся и солгал, что там просят вас не забывать о далёкой восточной стране.       А теперь ты лежишь и не можешь отвести взгляда от предметов, что и правда не дают позабыть не только об этой стране… Нет, они, сами того не подозревая, бередят твои давно усыпанные бесчисленными слоями соли раны, а того единственного, кто умеет одним лишь дыханием лечить эти раны, нет сейчас рядом. Значит, придется справиться самому: посмотреть в глаза этим страхам и былой боли, побороть оживших, черпающих силу в черноте и холоде ночи демонов, выйти один на один с самым главным из них — страхом нового одиночества.       Но ведь твой мальчик скоро вернётся. Галф скоро будет рядом, надо просто дождаться его.       В голову лезут строгие фразы из кодекса чести, перед глазами, подобно ивовым дамам на высоких туфлях сабо, плавно танцуют иероглифы, каждый из которых полон глубочайшего, постижимого лишь избранными, смысла.       Если на войне самураю случится проиграть бой и он должен будет сложить голову, ему следует гордо назвать своё имя и умереть с улыбкой без унизительной поспешности…       Но неужели в войне со страхами прошлого, вдруг восставшими, подобно фениксу из пепла, он проиграл?       Сегодня ты должен пройти этот путь в одиночестве, каким бы пугающим оно не было.       Это всё ещё ты. Но тобой словно бы правит другой…человек?       Отключив телефон — последнюю внешнюю связь с Галфом — ты встаёшь с холодной постели и направляешься к этим болезненно манящим тебя вещам.       Облачившись в летящую по ветру ткань, сняв со стены изящное оружие, тщательно причесав отросшие волосы и собрав верхние пряди в тугой хвост на затылке, придаешь завершенность облику последним штрихом: достаешь из ящика глубоко спрятанные там от глаз любимого ослепительной белизны носки-таби и зимние туфли на плотной подошве, перетянутые кожаными ремнями.       Сегодня ты ронин, самурай-одиночка. У тебя нет властелина, нет сюзерена, и лишь ночь покровительствует твоему пути, освещая его тусклой луной и неярким светом далёких звёзд.       Незамеченным, нераскрытым выходишь из дома. Направляешься к известному лишь тебе месту. Ваше временное пристанище стоит на окраине города, а за ним — просторные холмы и предлесок. Как часто за последние дни ты тайком отдыхал здесь — от ритма, шума, потока совсем ненужных для счастья потребностей, навязываемых жизнью современного города.       Тяжело ступаешь, на каждом шагу проваливаясь в глубокий снег. Но ни единый мускул не дрогнет на твоём полном отрешения лице:       К смерти следует идти с ясным осознанием того, что надлежит делать самураю и что унижает его достоинство…»       Нет, ты не хочешь сдаваться смерти, ты давно обещал Галфу, что будешь жить ради него, ради своего благословения, ведь он и есть твоя истинная благодать. И смерть может посылать к тебе сколько угодно своих предвестников — рано тебе ещё сдаваться ей без последнего боя.       Ты должен очистить мысли, сердце и душу, да так, чтобы ничего кроме негасимого света любви к Галфу в них не осталось.       Но демоны ночи хитры и изворотливы. Они кутают твоё сердце в новых, совсем недавних воспоминаниях, когда показалось, что расходятся ваши пути.       Потом были твои мольбы о прощении, виноватые взгляды, рыдания возле постели и целование дрожащих коленей мальчика; ответные ласковые прикосновения к твоему лицу, уверения в том, что «милые бранятся, только тешатся…». Ты посчитал бы наградой, если бы Галф ударил тебя тогда, но он подарил лишь очередную пытку: безоговорочное прощение.       А если подобное будет повторяться вновь и вновь? И лимит прощения будет исчерпан?       Но разве ты знаешь Галфа? — Давай останемся вместе надолго? — Давай останемся навсегда.       Разве что-то изменилось с тех пор, как вы пообещали друг другу вместе состариться?       Вот и оно, место последнего пристанища страха одиночества. Сегодня с ним должно быть покончено. Внешне от него всегда спасал Галф, но этой ночью тебе предстоит убить свой главный страх изнутри.       Он живет глубоко, где-то меж ребрами. Он давно пустил ядовитые корни, отравляющие нутро, и пророс ими в плоть и кровь.       И пусть ты обрёк покой рядом с мальчиком, но так ли он прочен, если стоит ему исчезнуть из виду, как воспоминания вновь начинают давить новой удушливой волной?        Опускаешься на щиплющий кожу даже сквозь ткань кимоно снег. Ты сосредоточен. Твой взгляд неподвижен. Твой дух спокоен. Рука тверда.       Внешне все мирно. Вся борьба — внутри.       Плотно обхватываешь рукоять одного из мечей, медленно вытаскиваешь его из ножен и кладешь подле себя на снег. Под кимоно, у самого широко пояса, спрятан меньшего размера кинжал, скрытый чехлом из кожи.       Кусонгобу. Обязательный для ношения последователями Бусидо, как демонстрация в последние моменты жизни мужества перед лицом смерти и боли, чистоты и ясности своих помыслов перед Богом и людьми.       Но у храбрости твоей нет сегодня свидетелей. Всегда был только один, да и тот сейчас где-то далеко под этим северным небом и не ведает, с чем сражается этой ночью его любимый.       И тебя осеняет: это не ночь и не смерть отравили боязнью одиночества. Это сам ты когда-то не справился с ним, сам добровольно поселил его внутри, где-то в ложбинке меж выпирающих ребер.       Вынимаешь тонкое лезвие. Не раздумывая, ослабляешь полы своего одеяния. Скользишь леденящим кожу металлом по низу груди, упирающимся острым концом в пока ещё живое тело.       Мерещится, будто трусливый демон, предчувствуя свой неизбежный конец, забился в предсмертных судорогах под кожей. Но ты забыл, что не пристало смертному человеку с его слабостями тягаться с бессмертной силой.       А желание победить его застит разум:       Самурай должен, прежде всего, постоянно помнить, что он может умереть в любой момент, и если такой момент настанет, то умереть самурай должен с честью. Вот его главное дело…       Девственно-белый, совсем недавно выпавший снег перед тобой уже окроплён багровым. Но почему ты не чувствуешь боли? Ведь это должно быть невыносимо больно?       Поведя взглядом, видишь и слышишь, кто заглушает боль: с другой стороны предлеска, утопая в снегу, падая, но вновь поднимаясь, к тебе пробирается твой Бог знает откуда появившейся в этой ночной мгле мальчик.       Галф давно уже сорвал голос до хрипов. Он истошно рыдает, падает перед тобой на колени и хватается за рукоять кинжала: не вынимает… глупый, думает, так удержит тебя среди живых.       Чувствуешь, как силы покидают тебя: эту битву ты проиграл. И остатки живого голоса тратишь лишь на одну мольбу: — Прости меня, Галф…       Уже проваливаешься в пустоту и на самом краю слышишь: — Мью! Мью! Очнись, прошу тебя!.. Открой глаза… Мью!..       На исходе последнего вдоха, ты рывком поднимаешь тяжелые веки.       Все исчезло: лес, холод, снег и мрак ночи.       Ты навзничь лежишь в вашей постели, а сквозь неплотно закрытые шторы просачиваются переливы дивного света.       Осторожно сжимая твои ладони в своих, согревая дыханием, на тебя, улыбаясь, смотрят любимые глаза: — Плохое снилось? Ты плакал во сне и дрожал, — Галф зубами касается своей нижней губы. — Напугал меня, если честно.       Приподнимаешься и оглядываешься по сторонам: нет никаких сомнений — это ваша комната. На стене напротив тоже все цело. — Тебя долго не было. — Да. Затор на дороге из-за снегопада. Сейчас примешь лекарство, только температуру измерим.       Словно мимо ушей пропускаешь сказанное: — Помнишь, ты спрашивал, что было в том послании… Вместе с кимоно и мечами? — Помню, — отвечает Галф, присаживаясь рядом. — Просьба не забывать Японию. — Не правда. Я соврал тебе тогда. — Вот как? — Галф поднимает одну бровь — у тебя и перенял манеру. — Тогда что же? — Изречение из Бусидо. «Путь воина», если перевести образно. — Ну, я вроде слышал и сам об этом. Так что за такие загадочные слова? — Галф все ещё не улавливает тревоги в любимом голосе. Или… Просто не хочет усугублять твоего неспокойного состояния. — «Помни, что истинный самурай хранит в сердце». — «В делах повседневных помнить о смерти и всегда хранить это слово в сердце»… Так звучит этот постулат, верно?       Широко распахиваешь покрасневшие глаза: — Ты знаешь… — Знаю. И даже больше, чем ты думаешь.       Двигается к тебе и обнимает, даря любимое спокойствие: — Но ты, верно, забыл о другом постулате. Не из этого кодекса чести.       Греясь в тепле самого уютного мальчика на свете, улыбаешься от ваших общих воспоминаний: — Вместе?       Галф, сияя улыбкой, кивает: — Вместе.       Тянешься к его губам: — До конца? — До конца, — отвечает Галф в поцелуй.       Засыпаешь, укутанный его теплом. В комнате пахнет лекарством и елью. А за окном небо кроет невиданной красоты сияние, так желанное когда-то теми далёкими мужчиной и юношей. Души обоих получили долгожданный покой. Через ваши глаза они увидели лисьи огни. Через два ваших сердца вновь обрели друг друга.