Writober 2020

Храм стоял на перевале, между молодых высоких гор, и отбрасывал на пустыню тень полумесяцем. В долине блестела выпуклая линза, гладкая, лишенная песка поверхность из темного материала, создающего помехи для сигналов. Когда солнце всходило, тень рисовала линзе зрачок, и доктор Февраль Лонг, наблюдающая в бинокль за дюнами, каждый раз вздрагивала. Февраль прилетела на планету Храма в прошлом году со специальным разрешением от Археологического Института Союза и небольшой командой, которая осталась в космопорту. В Храм допустили только ее, но относились с почтительным равнодушием. Пока исследования Февраль не мешали Храму, монахи позволяли ей ходить, где угодно и делать, что угодно. Единственное, что запрещалось — это пользоваться коммуникатором вне специального помещения, дабы не потревожить спящее в пустыне божество. Утром Февраль просыпалась в своей келье от яркой сверхновой, вспыхнувшей пару лет назад. Она выкатывалась из-за горизонта, как полная луна, и, низко повесев над ним, исчезала прямо перед восходом. Узкую келью, одну из сотен таких же, заливал золотисто-белый свет. Февраль вскакивала с тонкого напольного матраса и сразу бросалась к приборам. Линза в долине иногда реагировала на фотоны и начинала посылать сигналы, которые доктор записывала и отправляла команде в космопорт. Какие-то десятые секунды возмущений перед тем, как тень от храма пересекала линзу. Монахи объясняли, что божество так приветствует день. Утреннюю молитву-медитацию проводили на плоской крыше храма, чтобы тени молящихся слились с храмом и линзой в единое целое. Никто не знал, есть ли что-то на этой планете помимо Храма, есть ли здесь другие люди, какие животные обитают, кроме крошечных ящерок и неповоротливых мясистых гигантов в стойлах, которых монахи использовали для работы в полях. Храм был башней и внутри него вилась лестница, по которой струились светящиеся изображения линий, животных, людей, солнечные лучи и дюны, кометы и изменения созвездий, карта местности и направление ветра. На барельефах кружились каменные птицы с тремя парами крыл, чтобы лавировать в зимних ветрах, юркие змеи, поджидающие у подножия скал горных козлят, рыбы, порхающие от одного озера к другому. Дивные исполинские левиафаны сновали в волнах и ныряли в океанские глубины, поднимая с брызгами косяки рыб. Февраль удалось с помощью крошечных дронов исследовать барельефы в самой низкой части, затопленной подземными озерами. Пришлось помучиться и изменить первоначальный код, чтобы дроны могли сообщаться между собой и передавать информацию друг другу при угрозе обнаружения, но это того стоило: ей удалось раскопать несколько сохранившихся фрагментов, где океаны мельчали, а левиафаны умирали вместе с ними. А однажды ужасно барахлящий дрон передал изображение белоснежной кости, торчащей из-под земли. После этого он сломался и починить его Февраль не смогла. Она готова была поклясться, что линза связана с костью. Именно, поэтому Февраль наконец решилась сделать то, за что ее, возможно лишат места в университете и до конца жизни сошлют оцифровывать старые картотеки. Она собиралась выйти за пределы Храма и совершить паломничество. Немногие монахи выходили в долину. За семьсот лет существования храма набиралась едва ли сотня храбрецов. Они должны были выйти в ночь и дойти к рассвету, чтобы вместе с линзой приветствовать солнце. Несмотря на расстояние в пару километров, доходили не все. Некоторых кусали ядовитые насекомые и змеи. Другие же, пройдя полпути, поворачивали назад, не в силах справиться с волной необъяснимого ужаса. А третьи доходили до конца и не возвращались: им писали жития и особо почитали как святых, избранных богом. Февраль была ученой и не верила в божественность линзы, но этот тихий трепет перед странным сооружением невольно передался и ей. Оставив послание для команды, которое отправлялось автоматически через семьдесят два часа, если она не нажмет отмену, она неторопливо собрала вещи для паломничества и занялась обычными делами. Простой сытный ужин в окружении молчаливых монахов в золотом и белом, музыкальная методиция, обработка данных от дронов (если она не вернется, они смогут еще лет десять передавать данные в университет) и шифрованное сообщение для мужа, оставшегося на далекой крошечной планетке. Они… так давно не общались. Походный рюкзак был собран. Она была готова. Ночью пустыня полна звезд и жизни. Ее мнимая тишина окутала Февраль, как только она ступила за пределы храма и начала короткий спуск по искусанным ветром ступеням. У подножия лестницы она замерла, села на громко хрустнувшие колени и припала ладонями к песку как учили в Храме. Посидев так с минуту и чувствуя, как затекает спина и шея, она решила, что сполна отдала дань древним ритуалом, с тихим стоном разогнулась, отряхнула руки и начала путь. Звезды шли вместе с ней. Всплыла луна, огромная, ущербная, яркая и долго светила ей в лицо, отбрасывая тени на текучие дюны. Затем, когда за полночь Февраль остановилась передохнуть и выпить воды, теплой, солоноватой, взошла винно-красная звезда. Она укоряюще помаргивала над головой, но Февраль была упряма. Отчего-то ей вспомнились строчки из какого древнего и забытого стихотворения, и она поняла, что повторяет их по кругу: «В феврале далеко до весны, ибо там, у него на пределе, бродит поле такой белизны, что темнеет в глазах у метели». Почему никто не догадался, что песок — это такой же снег, что это такая же вода? Она подстраивала ритм стихов под свои шаги, дыхание, под биение сердца, под моргание звезды, под вращение пульсаров. Или это звезды и пульсары этого песчаного мира подстраивались под ритм стихотворения о зиме. С каждым шагом ей становилось все больше не по себе, она понимала, что что-то меняется, что-то в долине ее тянет и ждет. Что-то знакомое и ужасно далекое. В феврале далеко до весны… Линза была огромна. Ее сердце учащенно забилось, когда песок неожиданно оборвался темной, гладкой поверхностью. Она не помнила, как закончилась ночь и как она дошла до своей цели. Скоро должна появиться сверхновая, предвестник рассвета на светлеющем небе. Февраль помедлила, собралась с духом и осторожно наступила на линзу. Она ожидала, все, что угодно: откровения, смерти, но не разочарования. Линза была гладкой, чуть теплой, чуть шероховатой и тянулась на полукилометра в диаметре. Она разулась, аккуратно поставила ботинки на песок и начала осторожное восхождение на вершину. Легкий прохладный ветерок шевелил ее темные с проседью волосы и оседал песком на зубах. Февраль остановилась наверху и оглядела Храм: темный, древний, монолитный, словно спящее божество. Вздохнула и повернулась к нему спиной. Впереди тянулись только дюны, розоватые от предрассветного солнца, и светлеющее небо. Из-за горизонта вылезла сверхновая. А линза запела. С каждой секундой, когда росла тень от Храма, линза пела все громче, ее гудящее низкое пение заполнило все ее сознание. И Февраль прозрела. Она увидела вместо дюн океан и тех, кто прыжком своим доставал до звезд и приземлялся, сотрясая воды. Она видела шестикрылых птиц, на которых они охотились, она видела как солнце этой планеты было молодым, она видела февраль, полный юности и света, февраль, от которого так далеко до весны… Доктор Февраль Лонг стояла посреди неизвестного проецирующего устройства из гладкого материала, которое могло пробудить только рассветное солнце, и тихонько плакала. Проекция померкла, тень от Храма ушла. Что-то пиликнуло на ее руке. Она растеряно взглянула на экран крошечного передатчика и прочитала сообщение: «Фэйри, ты в порядке? Я вытряс из АИСа разрешение. Через неделю приеду. Мэй Лонг».