Writober 2020

— Они тут, в моем кармане! — громким шепотом сказала Тыковка. Я закатила глаза, стараясь не сердиться. — Так иди сюда, скорее! Надо зажечь фонарь! — шепнула я в ответ. Тыковка проворно перескочила через лужу и попала ярко-желтыми туфельками прямо на раскисшую от дождя землю, перемешанную с глиной. Протянула на раскрытой ладони коробок спичек. Я взяла одну и осторожно зажгла газовый фонарь. Почему-то Серости плевать было на электричество, а вот газового света она избегала. Но лучше, конечно, добраться домой до темноты. Мы шли вдоль плетня, ограждающего поля от дороги, чавкая грязью, и пытались не упустить из вида указатели. Иногда надписи я могла прочитать, например «Санта М.», «К шинигами», «Вальхалла», «Кали»… — Ме-моде… «Модель ми-мира»! — Тыковка остановились у одного из указателей и прочитала по слогам. — Идем! — прикрикнула я. — Не задерживайся! Времени мало. — Лив, а почему «модель мира»? Говорят же «мисс мира». Неграмотные какие-то. — она бурчит себе под нос что-то неразборчивое, и моего ответа уже не требуется. От полей мы вышли к степям. Мгла колыхалась возле плетня, густая, сизая, как чернила. Казалось, можно подойти и зачерпнуть ладонью. Тыковка притихла и внимательно следила за светом газового фонарика. Она храбрится, старается не показывать, что ей страшно. Я всматриваюсь в туман, в далекие вытянутые силуэты не то деревьев, не то чудовищ и невольно прижимаю к себе сумку с урожаем. Пока что они нас не трогают, мы им не интересны, особенно Тыковка. Мне вот остался еще год или два… Отель «Отдых от Смерти» вынырнул из тумана как корабль. Мощный, словно боевой крейсер, он стоял на небольшом холме, окруженный плетнем, и туман, словно морская вода, плескался у его подножия. Газовые фонари, развешанные на столбах, всегда ярко горели, указывая странникам путь и не давая Серости перелезть через ограду. На подъездной полукруглой дорожке, словно воробьи на проводе, ютились разномастовые машины. Тыковка смотрела на них во все глаза, позабыв о страхе, я же думала лишь о том, что ждёт нас наверху. Хостесс, мисс Родригез, черноглазая и злая, как доберман, посмотрела на нас недовольно и указала на часы над стойкой регистрации. Золотая стрелка, серебряная и черная крутились вокруг четырех отметок: «работа», «?», «отдых», «!» и сейчас застыли между «работой» и «?». — Вы опоздали. — Мы расплатимся, — поспешно сказала я. — Погода все портится, а Серость наглеет и подбирается ближе. Не так-то легко собирать урожай в октябре. Мисс Родригез нагнулась над стойкой, как добермановая дуга, и вперилась в мое лицо колкими глазами. Сейчас начнется. — Мадам предоставила вам двоим такую невероятную возможность: еда и кров в этом замечательном отеле в обмен всего лишь на крошечный сбор урожая на границе леса! Всего лишь подавать каждый день в одно и то же время! Разве это так сложно? Разве вы хотите оказаться у Серости? С каждым словом она понижала тон, пока не сказала последнее шепотом так, что я с трудом расслышала. Мисс Родригез не нужно было кричать, чтобы мы ее боялись. Просто напомнить о тьме за газовым светом. — Простите нас, мисс Родригез, — прошептала я. — Этого больше не повторится, клянусь! Только не говорите Мадам. Довольная нашим пристыженным видом, мисс Родригез передернула плечами и постучала короткими и острыми, как собачьи когти, ногтями по стойке. — Ладно. На этот раз не скажу. Но чтобы больше без опозданий! И поживее — у Мадам важный гость. Стараясь не смотреть, как жадно пожирает она глазами сумку с урожаем, я схватила остолбеневшую Тыковку за руку и потянула по вытоптанному ковру вверх по лестнице. На середине я по привычке провела рукой по медным собачьим головам на деревянных столбиках с обеих сторон. Я где-то читала, что можно выяснить, спишь ты или нет, привив себе привычку трогать дверные косяки или предметы, чтобы придать материальность своему миру. Но, увы, собачья голова была такой же холодной и гладкой на ощупь как и всегда. Я не спала. Последняя ступенька всегда скрипела, и Тыковка лихо ее перескакивала, а я перешагивала. Кабинет Мадам находился в конце коридора, скрытый за деревьями граната, проросшими сквозь щель в полу. Я подныривала под ветви и отводила рукой тяжелые плоды, а Тыковка, тихо хихикая, дергала за листья, повергая дерево в трепет. Постучав в зеленую дверь, я дождалась позволения и пошла внутрь. Мадам была не одна. Напротив нее, рыжеволосой, хищной, смуглой сидел длинный господин в строгом костюме-тройке, контрастирующим с ярко-зеленым платьем Мадам. Его костлявое лицо, голый бугристый череп, монокль с золотой цепочкой и крючковатый нос были мне знакомы. Господин Паромщик, один из управляющих Мадам. Мне он никогда не нравился. — Я вижу, у вас посетители, — голос Паромщика был скрипучим, словно сук в осеннюю ночь шкрябал по стеклу. — Ничего страшного, — холодно сказала Мадам, скрестил изящные ноги. — Мы все равно уже закончили, — Паромщик подхватил котелок с дивана, на котором сидел, и подскочил, как заводная игрушка. — Мне пора. Встретимся на следующей неделе, как полагается. Мадам кивнула и проводила Паромщика надменным взглядом. А потом вперилась в меня. — Вы опоздали. — Простите, этого больше не повторится, — я старалась не мямлить, но взгляд Мадам пронизывал насквозь и перебирал мысли в голове как вечерние наряды. — Мы принесли урожай. Ее глаза тут же вспыхнули. Я отпустила Тыковку, у которой ладошка вспотела от страха, и медленно подошла к журнальному столику, на котором еще не остыл нетронутый чай. Открыв сумку, я поспешно достала один плод за другим. Ароматные, сочащиеся соком и будто испускающие свет. — Так мало, — разочарованно сказала Мадам, качнув головой. Золотые сережки сдержанно блеснули в такт движению. — Нам приходится подходить все ближе к Серости, а там почти ничего не растет. Деревьев мало осталось. Открывайте и мы уйдем. Мадам поджала губы и уставилась на семь плодов. Каждый раз мое сердце замирало, когда она водила рукой над фруктами, надеясь выбрать нужный, тот, что несет в себе зернышко, присланное ее матерью. При мне она нашла одно и зерно это сияло словно закатное летнее солнце, и я тогда еще удивилась, откуда я знаю, как выглядит закатное летнее солнце, ведь все вокруг серое, сырое и туманное? По глупости я тогда спросила, а зачем Мадам ищет плоды и семена в них? Она тогда даже улыбнулась и, пряча семечко в плотный мешочек, сказала, что посадит его в саду, но делать это надо в большой тайне. Мадам встала, открыла небольшой сервант и взяла нож для фруктов: словно косой взмахнула она им семь раз, разрезая плоды и семь раз красная мякоть брызнула на стол. Мы с Тыковкой зажмурились от разлившегося света. Мадам аккуратно, словно крупинку золото, взяла крошечное семечко и тут же спрятала его в мешочек и захлопнула сервант. — Это было удачно, — она чуть улыбнулась, и я заметила в уголке ее рта каплю сока, алую, будто кровь. — До конца октября есть еще немного времени, плоды еще будут. — На следующий год меня заберет Серость, — сказала я дрожащим голосом. — М-могу я просить?.. — Я не могу нарушить договор, моя милая Олива, — я смотрела в ее зеленые глаза и видела в них только желание света, неба и ветра и ни капли милосердия. — Но вы говорили, Мадам, что отпустите меня, — твердо заговорила я. Терять больше было нечего. — Я больше не могу… не хочу ходить одним путем, только туда и обратно, как марионетка, как ослик… — Хватит! — взвизгнула Мадам. Ее грудь яростно вздымалась, но она быстро успокоилась. — Собирайте плоды и, если за две недели вы найдете последнее семечко, я выполню обещание. Семь семян — две жизни. Сделка есть сделка. — ее голос смягчился. — Я ведь тоже здесь не по своей воле. Если бы я могла хоть на несколько месяцев подняться наверх… Проглотив тугой комок в горле, я взяла дрожащую Тыковку за руку и вышла из кабинета. Листья граната хлестнули меня по лицу. Но я была слишком занята своим горем. Когда цепкие пальцы схватили и утянули меня за локоть в заросли, я чуть не завизжала. — Тише, тише, дитя сада, не бойся, — проскрипел над ухом голос Паромщика. — Я всего лишь хочу поговорить. — О… чем? — я сбросила его руку и развернулась, содрогаясь под взглядом желтых глаз. — О плате. За переправу. — Но мы никуда не плывем, — топнула ногой Тыковка. Губы Паромщика изогнулись как тонкий острый серп. Гранатовые листья отбрасывали тени на его скуластое, бледное лицо. — Что вы хотите? — холодно спросила я, стараясь скрыть волнение. — О, совсем немного. Всего лишь пару плодов из сада Мадам. На каждую из вас. Я остолбенела. Переглянулась с Тыковкой. Видя наши колебания, Паромщик зачастил: — Она и не заметит пропажи: всего лишь пара фруктов! И я помогу вам перебраться на другую сторону, за реку. Такая малость, такая кроха! А там, гляди, доберетесь до ворот. — Мы согласны, — я сжала руку Тыковки. Серп на лице превратился в оскал. — Прекрасно! Билеты уже ждут вас, — и он исчез, оставив нас под зеленым покровом листьев. Спустя три дня и еще неделю я смогла украсть два фрукта для себя и Тыковки. Нам повезло: мисс Родригез прошиб ужасный аллергический насморк, и она не учуяла, что мы утаили плоды. Все те, что мы отдавали Мадам, были без семечек. Ах, если бы знать наверняка, есть ли они в украденных! Тогда бы мы смогли выбраться отсюда, не прибегая к помощи Паромщика, но, увы, разрезать плоды могла только Мадам, ведь это послание ее матери. И с каждым часом я все больше сомневалась, стоит ли доверять Паромщику. Он переправлял людей через Серость, и этим заработал скверную репутацию. — Лив, мы же не отдадим этому мерзкому Паромщику семена из сада Мадам? — тоскливо спросила Тыковка, глядя в окно, на море колышущейся тьмы. — Лучше уж меня сожрет Серость. — Но у нас нет выхода! Я скоро не смогу выходить с тобой из отеля. — У нас есть выход, — вдруг очень взросло сказала Тыковка. — Мы сможем пройти напрямик, через степи. — Где реку можно перейти вброд? Но… но Серость! — У нас есть фрукты. Они растут в рядом с Серостью, она защитят нас. Я уверена. Я помолчала, взглянула на себя в отражении стекла. Если уж Серость заберет меня, то только так, только, когда я решу. Я разорву путь, я сама его выберу. И решилась. Недалеко от леса я залезла на плетень и подала руку Тыковке. Ее глаза наполнились слезами, но она упрямо ухватилась за мою ладонь, встала желтыми туфельками в лужу и подтянулась. Кивнув друг другу, мы достали плоды, быстро проглотили, не чувствуя вкуса, и спрыгнули по ту сторону, в степь, наполненную Серостью, но Серость нас не поглотила, Серость нас боялась, ведь от нас исходил свет.