Vanished

На этот раз Комаэда проснулся сам: до того, как четыре касания, легшие на плечо, разбудили бы его. Он почти пожалел об этом, сразу же — просыпаться было легче, когда Камукура вытягивал его из омутов бессознательности своими пальцами, уместив их чуть выше ключицы, умело. У него самого выходило неприятнее, и головная боль лизнула виски до того, как Нагито смог бы открыть глаза; поэтому он сел, но не поднял век. Доска под его коленом едва скрипнула, приняв на себя вес другого человека, и длинные, длинные ручьи волос перекинулись рекой рядом с его плечом, окатили запахом городской пыли, шуршанием металлической листвы. Комаэда откинул голову к плечу — несколько прядей зазмеились и по его лицу, но сползли быстро, явно его презирая. — Ты не должен был меня ждать. Это было хорошо — то, что его презирало такое искусство, как эти длинные, тёмные, пахнущие разрухами города волосы. Комаэда блаженно улыбнулся перед тем, как смахнуть рукой невидимых, несуществующих, но очень хорошо ощутимых личинок мухи со своего затылка и наконец бросил длинный взгляд на причину его пробуждения. Причину нахождения в очередном обвалившемся частном доме пригорода — в общем-то, тоже. — Я хотел дождаться тебя. — У тебя были дела. Комаэда на всякий случай открыл глаза: Камукура не выглядел раздражённым, и тон его голоса не изменился, а зрачки были всё такие же обыкновенные, скучающие; он был настолько хорош, что даже мазок бетонной пыли на скуле не делал его менее красивым. Нагито так думал, и это было истиной, и сам Камукура прекрасно это знал. Но, скорее, не гордился, а просто не придавал этому значения. Мало чему он придавал значение на самом деле — и то, что Комаэда не занялся их делами, редким исключением не было. Поэтому промолчал на чужое молчание, и не было слышно ничего, кроме ржавого лязга, с которым из-за горизонта лениво поднималось алое солнце. Было бы хоть каплю более досадно, если бы что-то имело значение. Наверное. Но ситуация была весьма комичная: нет больше никаких дел, и города тоже больше нет. Крупную точку Товы не успели перечеркнуть на старых картах, а новые оказалось некому печатать. Из строя внезапно вышла вся страна, а евгенический концепт абсолютности оказался растоптан двумя парами ног. Разбит. Собран грязью из всех сотен тысяч талантов в одну Надежду и рассыпан Отчаянием. Всего-то две пары ног; Нагито не стал смотреть на свою обувь, тут же обратил внимание на ботинки Камукуры. Перед этим подумал: — Если я положу голову на твоё плечо, то мне будет намного удобнее рассматривать твои ботинки. Камукура ответил, ничем не показав, что вообще что-то услышал — он смотрел на встающее солнце так прямо, что его взгляд вбирал алость, терял прямоту и, казалось, вовсе не был направлен хоть на что-нибудь. — Мне без разницы. Комаэда положил голову на его плечо. Ботинки у Камукуры были и правда замечательными. Сегодня на них бетонная пыль, вчера была чья-то кровь и пожелтевшая трава, а несколько месяцев назад — ошмётки самой евгеники, неприкосновенной, великолепной и такой беспощадной. Можно было бы давно забыть свой талант, всё равно его душила совершенность Камукуры. Забыть — и перестать наблюдать, как с каждым днём Удача перестаёт приносить в зубах чьи-то трупы, и без её искренних подачек Нагито становится ниже и ниже, как он усыхает, подобно деревцу, сумевшему пробиться через асфальт, но не нашедшему на поверхности достаточного количества света. Хотя это было глупое сравнение, пока где-то над их головами медленно клонилось к зениту единственная вечная вещь. Но трава от октября увядала вместе с деревьицами и деревьями, а солнце теряло и краску, и тепло. От жёсткого, нечеловеческого по ощущению плеча было теплее, чем от солнца, и светил Изуру для Комаэды намного, намного ярче. Солнечный преемник, на которого нельзя было смотреть, не щурясь и не склоняясь раболепски от восхищения. Он впитывал громкий красный цвет, сотни килоджоулей тепла от истерического предка (того и гляди, солнце тоже перестанет быть вечным) — и не менее жадно поглощал Нагито. Камукуре не нужно было ничего из этого. Понимая литературу, не чувствовал её, как не чувствовал все-все остальные вещи, поэтому мог скупо и безразлично наблюдать, как с каждым днём приближение зимы становится всё очевиднее, а Комаэда всё хуже. Но он не чувствовал лучше себя; поэтому при всех искусственных и помноженных на невообразимое сотнях процентов великолепности — понять больного бульона чужих аллегорий не мог. Только так, наблюдал. Ощутив уцепившуюся за лопатку руку, приобнял в ответ из технических соображений и так и не отвёл взгляд от реденьких, но внушительных руин перед ними. Здесь были условия, в которых низший слой пирамиды Маслоу был укрыт или заткнул, и этого хватало. Но грязь, в которой он испачкал ботинки пару месяцев назад, создавала много, много хлопот, в первую очередь из-за его напарницы по самому грандиозному убийству тысячелетия. Комаэда смог прочитать вздох в том, как коротко поднялось плечо, из-за чего его тряхнуло и приложило обратно виском. Опередил: — Так как там Джунко? Ты выглядишь утомлённым на этот раз. — Её непостоянность постоянна, но даже так она не может отлучаться из убийственной игры надолго. Если ты продолжишь мне содействовать, останется три дня, — прикрыв красные и утомлённые красным глаза, Камукура склонил голову. К тому, что скула утонула в пресной, белой копне волос, и к дискомфорту её наждачной щекотки он остался безразличен. — М-м? — Нагито наконец позволил пальцам, до того отчаянно сжимающим лопатку, упасть на поясницу. Упасть всем телом к чужому боку, позволил тёмным змеям вновь пролиться по его лицу, плечам. — Неужели Надежда наконец сможет удушить Отчаяние и раздавить её, смешав лак на ногтях с желудочным секретом? Как же это замечательно, как же это чудесно… — Скучно… — Противоположен хаосу не порядок, а хаос другого рода. Но Надежда милостивее его к тем, кто имеет слишком много. — Мы узнаем это позже. Рядом с Камукурой Нагито всегда казался ещё более маленьким и жалким. Удача была единственным, что в нём хорошо, но в итоге забирала она не меньше, чем дарила, а в последнее время вовсе нашла себе нового, змеистого хозяина. Было ли хорошим или плохим её подарком то, что, когда рука Комаэды упала на чужой бок расслабленно, она легла на карман и мгновенно ощутила в нём что-то маленькое и причудливой формы? Весьма знакомой ему формы. Это была Её вещь — нечто вроде флеш-карты, но намного более мощное и не компьютерного разреза. Это было местом Её нового дома; это было маленьким, странной формы корнем Отчаяния, который когда-то и кому-то обязательно попытается проломить рёбра. Слышал. Видел. Везло, но лучше бы не везло: не было бы такой глубокой лакуны молчания, которую пришлось перешагивать первым Изуру. Снова. — Ты бы хотел увидеть её до конца игры? Солнце поднялось, раскалилось и стало не теплее куска ваты или снежка, заброшенного высоко-высоко в безоблачное небо. Такое маленькое. Без отхлынувшего прибоя чужого объятия кожа покрылась мурашками мгновенно, и Нагито никуда, ничего, ничего не хотел. — Иди в город сейчас, если не хочешь быть замеченным там днём. Комаэда встал, с силой переломив ботинком щепку от доски, в которую упирался коленом. Застегнул пальто на две пуговицы и пошёл, обернувшись всего четыре раза. Камукура отвернулся ещё до первого, и его спина оставалась прямой.