Vanished

Препарадоксально, но для тихого, лёгкого и нерешительно медленного Комаэды ночью город был наиболее безопасен. Трава не обнимала его своей шумной печалью, а кости веток не выли, если даже и ломались; бетону, плитам было безразлично, а стекло давно уже было всё воткнуто в чьё-то мясо и перебито до пыли чьими-то шагами. Не было раздражающего солнца, зато с каждым днём всё яснее становились звёзды; разлитый над головой Млечный Путь прорезался сквозь чистый от человеческой грязи воздух и падал на контуры предметов мягким светом. Было холодно, зато тихо, и идти с каждым шагом не хотелось лишь больше. В своё время он сказал Джунко всё, что хотелось. Вряд ли ему хотела что-то сказать Она — поэтому в один момент Нагито спутал дороги, обвинив в этом плохое освещение. От звёзд освещение было прекрасным. Возможно, заводам стоит простоять ещё пару лет, человеческой популяции сократиться ещё в пару раз — тогда станет легче всем. Комаэде нравился концепт, когда всем, этого заслуживающим, стало бы легче, и, какая удача, Надежда была тем ярче, чем тусклее было её отражение в мутных зелёных глазах. Шансы дожить до воткнутой в нужный разъём флеш-карты таяли, болезни откусывали пальцы, губы и куски мозга, но с каждым днём плечо Камукуры было на пару десятых градуса теплее, и он всё реже говорил о скуке. Он хотел устроить битву Надежды с Отчаянием — и это было прекрасно, пока всем заведовал Изуру, не Джунко, и пока Нагито не доживал до начала представления. Стать нулём, деликатными костями, корм с которых позволит Надежде жадно укорениться на его белизне и поглотить Солнце, зацвесть сотнями солнц. Может быть, ему не хотелось умирать. Но так горькая правда становилась приторно сладкой. Слуга не любил сладкое. Впрочем, пока умирать всё ещё было несколько не в его планах — пока у Камукуры есть дела для него, пускай выполняются всё равно через раз, — и Нагито неприятно удивился, когда бетон обнял его за спину и обвил душным запахом пудровых духов. Потом перед глазами замелькал этот вечный выбор, которому поддались оба убийцы тысячелетия: белый-чёрный-белый-белый-чёрный. Красный! Красный! Много красного, цвета Отчаяния, бьющего по вискам прежней головной болью. Нагито тоже перенял его в последнее время, но красные детали, утопленные в зелёном, нравились ему гораздо больше. Он не обнял Эношиму в ответ и не сделал ни движения, руки распятием дрожали, пока Она не встала и не надавила каблуком на центр ладони. Тогда перестали дрожать. — Хэй, а ты знаешь, что твоя вонючая надежда проиграла? Уже, уже, уже… — Её веселье истлело, побледнело, исчезло совсем, как и последние следы жизни, как и каблук с ладони. — Проиграл. — Потому что их положение безвыходно, а вы довольны любым исходом? «Вы», как мило. Ей не нравится и не не нравится; смеётся, дразнит, унижает, ей всё равно. — Скучно… Комаэда ненавидит отчаяние; Комаэда любит красивые вещи; Комаэда не знает, любит или ненавидит в итоге, но он думает: — Вы можете разбить меня, оттаскав за волосы, и проверить, сколько золотых вещей находится в моём желудке, если это вас повеселит. И говорит: — Но вы обломаете свои ногти под мясо, запачкаете одежду в крови, а ботинки в рвотной массе. Она с такого ракурса красива тоже. Смотрит куда-то вперёд, и лживая синева её глаз не впитывает в себя ночь. Наоборот, становится как-то тусклее и правдивее, а алый Марс отражается острыми точками зрачков. — Скучно… Комаэде не хочется говорить о том, чем хаос лучше хаоса, а зелёный красного. Любая из их точек зрения окажется наполовину ложной; Камукура говорил это, и Нагито повторяет вслух, желая понять это чуточку больше. Как будто готов. Как будто не игрушечный. Джунко сегодня выглядит тускло, её Марс переливается в зрачках, на кончиках волос, воинственными стилетами блестит лаком на ногтях. Но синева не такая лживая, когда и чёрный, и белый, мешаются между собой в дихотомию. Чем красный и зелёный, лучше уж одно, инкрустированное в другое. Может быть, все давно это знают, и Джунко, и Изуру, и поэтому она не носит одно белое, а он одно чёрное. Зелёного нет ни у кого; безнадёжны все, вот что это значит, думается Комаэде, когда он встаёт. Джунко замирает не только в пространстве, но и в своём времени будто; не реагирует, не бьёт смешливо по паукам бледных пальцев, когда те распускают её великолепный и остро пахнущий пылью взрыва, сестрой и лаком для волос хвост. Темнота съедает желтовато-красный оттенок листьев с тех деревьев, которые уже решили умирать, и, совсем зелёные, они смотрятся за аккуратным ушком просто великолепно. Где-то там Эношима резко поднимает голову, поднимает руку, крепко целует Нагито пощёчиной; жалит улыбкой, хлестнувшими по шее прядями волос цвета восходящего Марса; ей наскучивает скучать и жалить, и она убегает точно так же, как навалилась на него. Им нечего сказать друг другу, нечего осознать — и сделать тоже, ведь до самого конца ржавенькие сырые листья держатся на её волосах. Когда где-то впереди и ближе линии горизонта слышится заливистый грохот металла, протяжный, болезненный вой чудом ещё живого автомобиля, Комаэда покидает место спешно. Сухо и веточно. Марс на небе тает под глубокой и уже будто не лживой синевой.